Грэм Джойс 
Как бы волшебная сказка

The Big Book – 

Текст предоставлен правообладателем
«Как бы волшебная сказка : роман / Грэм Джойс»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2015
ISBN 978-5-389-10427-3
Аннотация

Впервые на русском – в буквальном смысле волшебный роман мастера британского магического реализма, автора, который, по словам именитого Джонатана Кэрролла, пишет именно те книги, которые мы всю жизнь надеемся отыскать, но крайне редко находим. Тара Мартин ушла гулять в весенний лес – и пропала без вести. Ее родные, соседи, полиция обшарили окрестность сверху донизу, но не нашли ни малейших следов шестнадцатилетней девушки. В отсутствие каких-либо улик полиция даже пыталась выбить признание из возлюбленного Тары – талантливого гитариста Ричи со всеми задатками будущей рок-звезды. Но вот проходит двадцать лет – и Тара вдруг возвращается. Она совершенно не изменилась, будто не постарела ни на день. И те истории, которые она рассказывает, иначе как сказками не назовешь… 

Грэм Джойс
Как бы волшебная сказка

Graham Joyce
SOME KIND OF FAIRY TALE
Copyright © 2012 by Graham Joyce
First published by Gollancz, London
All rights reserved

© В. Минушин, перевод, 2015
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
Издательство АЗБУКА®

* * *

Моей дочери Элле

1

«Но духи мы совсем другого рода». Оберон, царь теней.
Уильям Шекспир

Есть в самом сердце Англии место, где все не так, как всюду. То есть там древние горы вырываются из земных глубин на поверхность с мощью океанских волн или исполинских морских чудищ, всплывающих за глотком воздуха. Одни говорят, земля там еще должна успокоиться, что она продолжает вздыматься и исторгать облака испарений и из этих облаков льются истории. Другие уверены, что старые вулканы давно мертвы и все их истории рассказаны.
Конечно, все зависит от того, кто рассказывает. Это всегда так. Я знаю одну историю и, хотя многое в ней пришлось домысливать, поведаю ее вам.

В тот год на Рождество Делл Мартин торчал у двойного пластикового окна своего опрятного домишки и, разглядывая свинцовые облака, пришел к заключению, что вот-вот может пойти снег, а ежели такое произойдет, то кому-то придется выплатить ему денежки. В самом начале года Делл положил перед букмекером две хрустящие купюры по двадцать фунтов, как делал каждый год в последние десять лет. Шансы каждый год слегка менялись, и на этот раз он определил возможность выигрыша как семь к одному.
Чтобы Рождество официально считалось белым – и тогда букмекеру придется заплатить, – надо было, чтобы между полуночью 24 декабря и полуночью 25-го в четырех определенных местах выпала хотя бы снежинка. Этими четырьмя местами были Лондон, Глазго, Кардифф и Манчестер. Не требовалось, чтобы снег летел густо или хрустел под ногами, даже необязательно, чтобы он лег на землю, и не имело значения, если он шел вперемешку с дождем. Достаточно было одной-единственной снежинки, упавшей и растаявшей, засвидетельствованной и запротоколированной.
Живя где-то между теми четырьмя громадными городами, Делл ни разу за те десять лет не выигрывал; не видел он и ни единой летящей снежинки на Рождество в его родном городке.
– Ты собираешься заняться гусем? – крикнула Мэри из кухни.
В этом году у них был гусь. После многих лет с индейкой на рождественский обед они пошли на замену, потому что перемена так же хороша, как отдых, и иногда отдых нужен даже от Рождества. Впрочем, стол был накрыт на двоих, как в прежние годы. Все как положено: хрустящая льняная скатерть, лучшие приборы. Два тяжелых хрустальных бокала, которые весь год хранились в коробке, задвинутой вглубь кухонного буфета.
Разделка птицы всегда была обязанностью Делла, и он разделывал ее мастерски. Это было целое искусство. Он отлично разделывал, когда дети были маленькие, и отлично разделывал сейчас, когда едоков было только он да Мэри. Довольно потирая руки, он вошел в кухню, жаркую и полную пара от кипящих кастрюль. Жареный гусь лежал на большом сервировочном блюде, накрытый серебристой фольгой. Делл вынул нож из подставки для ножей и наклонил его к свету из окна.
– Малость потемнело на улице, – сказал он. – Может, снег пойдет.
Мэри отбрасывала на сито сварившиеся овощи.
– Может, снег пойдет? Ты же не поставил деньги на это? Или все же поставил?
– Да нет! – Он смахнул фольгу с гуся и развернул блюдо поудобней. – Только думал поставить.
Мэри постучала ситом о край раковины.
– Похоже, что пойдет впервые за десять лет. Тарелки греются в духовке. Достать их?
На каждую из тарелок легло по мясистой гусиной ноге и по два аккуратных ломтя хлеба. Еще был жареный картофель и четыре вида овощей, исходящие паром на отдельных блюдах. Попыхивал соусник, где в клюквенном соусе томились колбаски, обернутые ветчиной.
– В этом году мне захотелось ай-тальянского, – сказал Делл, наливая Мэри, а потом себе рубиново-красное вино. «И» в слове «итальянское» у него звучало как «ай» в «примечай». – Ай-тальянское. Надеюсь, к гусю подойдет.
– Уверена, прекрасно подойдет.
– Думаю, нужно какое-то разнообразие. Не все ж пить одно французское. Хотя я б легко мог взять южноафриканское. Там продавалось южноафриканское. В супермаркете.
– Ну что, отпробуем? – сказала Мэри, протягивая бокал, чтобы чокнуться. – Будем здоровы!
– Будем!
Этот момент провозглашения тоста, этот нежный звон хрусталя Делл ненавидел больше всего.
Боялся и терпеть не мог. Потому что, даже если нечего было провозглашать и даже если с широкой улыбкой подавалась великолепнейшая еда и звоном бокалов управляла неподдельная любовь обеих сторон, всегда в момент этого ритуала что-то такое появлялось в глазах жены. Крохотная мгновенная искорка, острая как бритва, и он знал – лучше как можно быстрей завести разговор не важно о чем.
– Ну, как тебе ай-тальянское?
– Прекрасное. Великолепное. Отличный выбор.
– А то там была еще бутылка из Аргентины. Специальное предложение. И я едва не соблазнился.
– Аргентинское? Что ж, можем попробовать его в следующий раз.
– Но это тебе нравится?
– Замечательное. Чудесное. Теперь посмотрим, каков получился гусь.
Вино было единственной частью привычного рождественского стола, которая с течением лет поменялась. Когда дети были маленькие, он и Мэри довольствовались стаканом пива, может, большим бокалом лагера. Но теперь на Рождество вместо пива ставили вино. Сервировочные блюда добавились тоже недавно. Прежде все наваливалось на тарелки и относилось на стол – гора всего вперемешку в море соуса. Клюквенный соус был когда-то в диковинку. Когда дети были маленькие.
– Ну, как тебе гусь?
– Просто загляденье. И приготовлен отлично.
Щеки Мэри порозовели от удовольствия. После всех лет совместной жизни Делл еще был способен на это. Просто сказать верные слова.
– Знаешь что, Мэри? Все эти годы мы могли бы встречать Рождество гусем. Эй, глянь-ка в окно!
Мэри обернулась. Снаружи плавало несколько крохотных снежинок. Был первый день Рождества, и шел снег. Вот оно, наконец-то.
– Так ты все-таки сделал ставку, да?
Только Делл собрался ответить, как оба услышали легкий стук в наружную дверь. Обычно люди пользовались электрическим звонком, но сегодня кто-то стучал.
У Делла нож был в горчичнице.
– Кого это принесло в Рождество?
– Не представляю. Поздновато для гостей!
– Пойду посмотрю.
Делл встал, положил салфетку на стул. Затем направился в прихожую. Сквозь заиндевевшее стекло внутренней двери виднелся темный силуэт. Деллу пришлось снять короткую цепочку и отпереть внутреннюю дверь, прежде чем открыть внешнюю.
На крыльце стояла молодая женщина, лет, может, двадцати с небольшим, в темных очках, и смотрела на него. Сквозь темные стекла очков он различил широко расставленные немигающие глаза. На голове у нее была шерстяная шапочка в перуанском стиле, с ушами и кисточками. Кисточки напоминали ему колокольчики.
– Привет, милочка! – бодро проговорил Делл без враждебности. Все-таки Рождество.
Женщина, не отвечая на приветствие, пристально смотрела на него с робкой, почти испуганной, улыбкой на губах.
– С Рождеством, голубушка, чем могу помочь?
Женщина переступила с ноги на ногу, все так же не сводя с него взгляда. Одета она была странно, похоже на хиппи. Она моргнула за темными стеклами очков, и ему почудилось в ней что-то знакомое. Затем ему пришло в голову, что, может быть, она собирает средства на благотворительные цели, и полез в карман.
Наконец она заговорила. Сказала:
– Здравствуй, пап!
Мэри, подошедшая в этот момент, выглянула из-за его спины.
– Кто это тут? – спросила она.
Женщина перевела взгляд с Делла на Мэри. Мэри пристально вглядывалась в нее и увидела что-то знакомое в ее глазах за очками. Затем Мэри издала сдавленный стон и потеряла сознание. Делл оступился и успел только смягчить ее падение. Бесчувственное тело Мэри с тихим вздохом глухо рухнуло на кафельный пол у порога.

На другой стороне Чарнвудского леса, в ветхом домишке у дороги на Куорн, Питер Мартин загружал посудомойку. Рождественский обед закончился два часа назад, и на голове Питера еще красовалась вырезанная из рождественской хлопушки ядовито-красная корона, о которой он совсем забыл. Его жена Женевьева лежала с босыми ногами на диване, измученная обязанностью управлять семейной рождественской кутерьмой в доме с рассеянным мужем, четырьмя маленькими детьми, двумя собаками, кобылой в загоне, кроликом и морской свинкой плюс неведомым количеством настырных мышей и крыс, все время изобретавших новые пути вторжения на кухню. Во многих отношениях это был дом, постоянно находившийся в состоянии осады.
Питер был кротким рыжеволосым увальнем. Поднявшись утром в начале седьмого, он, в одних носках, двигался по дому, слегка покачиваясь, как моряк на берегу, но, несмотря на широченную грудь, была в нем некая стержневая устойчивость, как в мачте старого корабля, вытесанной из цельного ствола. Он очень жалел, что им пришлось садиться за рождественский обед без его матери и отца. Они, конечно, позвали Делла и Мэри, но произошел нелепый спор о времени, когда подавать обед. Женевьева хотела сесть за стол ровно в час, чтобы позднее днем всем одеться потеплее и поехать в Брэдгейт-парк или на Бикон-Хилл проветриться. Мэри и Делл предпочитали сесть за стол позже, чтобы никуда не торопиться, и, разумеется, не раньше трех; они уже достаточно нагулялись под пронизывающим ветром. На самом деле на улице было не так уж промозгло. В результате – тупик, и испорченное настроение, и рождественский обед порознь, каковым решением не была довольна ни одна из сторон.
Так или иначе, у Питера и Женевьевы была пятнадцатилетняя дочь, сын тринадцати лет и еще две девочки, семи и пяти лет. Всякий раз, когда они приходили к Мэри и Деллу, дети оккупировали дом, как свирепая армия. Всегда было куда проще и спокойней оставаться одним, как и вышло у них в этом году.
Меж тем Питер на Рождество подарил своему тринадцатилетнему Джеку духовое ружье, и сейчас Джек во дворе подстерегал мышь или крысу. Он устроился на старом драном диване, который его отец еще не оттащил на свалку. Как седой траппер с фронтира у своей хижины, он сидел, уперев приклад в бедро, а ствол направив в небо.
Питер высунул голову из выходящей во двор кухонной двери.
– Не верти этой чертовой штукой туда-сюда. Если зацепишь кого, знай: я тебе башку оторву, – предупредил Питер.
– Не бойся, пап, моих чертовых сестренок я не подстрелю.
– И не выражайся, ладно?
– Ладно.
– И не верти туда-сюда.
Питер снова скрылся в доме и продолжил собирать грязную посуду. Он прошел в столовую, где царил полный кавардак, и замер в растерянности, не зная, что делать с останками индейки, когда зазвонил телефон. Это был Делл.
– Как дела, пап? Я как раз собирался сам тебе звонить. Когда ребятня выстроится в очередь, чтобы поздравить с Рождеством, и все такое.
– Неважно, Пит. Лучше приезжай к нам.
– Что? Мы же как раз собирались выйти погулять.
– Все равно приезжай. Твоя сестра здесь.
– Что?
У Питера голова закружилась. Комната плыла перед глазами.
– Что ты несешь?
– Только что объявилась.
– Быть не может.
– Приезжай, Пит. Твоей матери плохо.
– Пап, что, черт возьми, происходит?
– Пожалуйста, сынок, приезжай.
Такого голоса он у отца никогда не слышал. Делл явно готов был расплакаться.
– Можешь ты мне просто сказать, что случилось?
– Ничего сказать не могу, потому что сам ничего не понимаю. Твоя мать упала в обморок. Сильно ударилась.
– Хорошо. Еду.
Питер положил трубку на тихо щелкнувший рычаг и рухнул на жесткий стул, стоявший у телефона. Он смотрел на еще не убранный после рождественского обеда стол. На валявшиеся среди грязной посуды драные хлопушки, пластмассовые игрушки и бумажные короны. Неожиданно он вспомнил, что все еще ходит с бумажной короной на голове. Снял ее и продолжал сидеть, держа ее между колен.
Наконец он встал и двинулся через гостиную, слегка покачиваясь на ходу. В гостиной на ковре, возле кривобокой елки, расположились три его дочери и под негромко работающий телевизор играли с куклами и кубиками лего. В камине уютно горел уголь, и две собаки-ищейки лежали на спине перед огнем, подняв лапы и скалясь в ухмылке собачьего удовольствия. Женевьева дремала на диване.
Пит вернулся на кухню и налил воды в электрический чайник. Он стоял, глядя, как чайник закипает, и тот вскипел куда быстрей, чем улеглась в голове услышанная новость. Он налил чашку Женевьеве, себе и задумчиво смотрел, как темнеет вода от чайного пакетика. Пулька из духового ружья, ударившая в стену снаружи, заставила его наконец очнуться.
Взяв чашки, он прошел в гостиную и опустился на колени перед диваном, затем наклонился к Женевьеве и разбудил ее поцелуем. Она, моргая, посмотрела на него. Щеки у нее раскраснелись.
– Ты мой дорогой! – сонно проговорила она, принимая чашку. – Кажется, я слышала, телефон звонил.
– Ты правильно слышала.
– Кто звонил?
– Отец.
– Они с нами все еще разговаривают?
– Да. Мне нужно съездить к ним.
– Поедешь? Что-то не так?
– Пфф, – выдохнул Питер. – Тара вернулась.
Женевьева секунду смотрела на Питера, словно не знала, кто такая Тара. Она никогда не видела Тару, но много слышала о ней. Потом насмешливо покачала головой, нахмурила брови.
– Да, – сказал Питер. – Правда вернулась.
– Кто такая Тара? – спросила Эмбер, их семилетняя дочь.
– Это невозможно, – сказала Женевьева. – Ты не находишь?
– Кто такая Тара? – спросила Зои, их старшая дочь.
– Мне надо ехать.
– Может, мы все поедем?
– Незачем ехать всем.
– Кто такая Тара, черт возьми? – снова спросила Эмбер.
– Сестра твоего отца.
– У папы есть сестра? Никогда не знала.
– Мы никогда о ней не говорим, – объяснил Питер.
– А почему мы о ней не говорим? – спросила Джози, их младшенькая. – Я говорю о своих сестричках. Все время.
– Мне пора, – вздохнул Питер. – Бензина в баке достаточно?
– Папа оставляет нас одних в Рождество? – недовольно спросила Эмбер.
Женевьева встала с дивана и сморщилась от боли, наступив босой ногой на пластмассовый кубик лего.
– Он ненадолго, – ответила она дочери, вышла за Питером в прихожую и ждала, пока он не обуется и не наденет куртку.
– Ненадолго?
– Да.
– Обнять меня не хочешь?
– Хочу. Нет, – сказал Питер. – Не сейчас.
В стену снаружи снова ударила пулька из духового ружья.

2

Чудо не имеет своей противоположности; оно возникает уже как двойственное в своей сути, состоящее одновременно из ужаса и восторга, очарования и отвращения, захватывая, заставляя дрожать от удовольствия и страха.
Марина Уорнер

Питер ехал в Энсти через Брейкбек-лейн. Это был кружной путь. Но он подумал, что стоит заехать к Ричи Франклину и поделиться новостями, хотя знал, что не нужно бы этого делать. Не следует. Нельзя. Но это его не останавливало.
На дорогах почти не было никакого движения, поскольку Рождество. Изредка, как одинокие корабли в океане, его обгоняла одна-другая машина, шипя шинами на мокром асфальте. Низкое небо, и снег, налетавший только с короткими порывами ветра, тут же таял, сталкиваясь с ветровым стеклом, так что даже не было необходимости включать дворники.
В Аутвудсе он сбросил скорость и свернул на автостоянку. На стоянке было пустынно и одиноко. В бардачке у него были запрятаны сигареты. Теперь курить приходилось, можно сказать, контрабандой: вынужден был бросить, потому что девочкам внушили, что курение убивает, и они начинали плакать, стоило им увидеть, как он закуривает. Но он держал в машине пачку старых выдохшихся сигарет как раз для подобных случаев. Он вышел из машины и обвел взглядом голые зимние деревья, окружавшие расчищенный пятачок стоянки. Деревья стояли золотые и серые, как будто внезапно сморенные сном. Было очень холодно. Он ощутил горький привкус сухой табачной крошки на языке и закашлялся от первой затяжки. Сигаретный дым повис в холодном воздухе, как серая тряпка, то же и звук его кашля.
Аутвудс был одним из последних оставшихся островков древней чащи, от которой получил свое название Чарнвудский лес. Он приютился там, где сходились три графства – Лестершир, Ноттингемшир и Дербишир, – и не относился ни к одному из них и ни на одно не походил. Зловещее место, переменяющееся от солнца к сырости, от слепящего света к сумраку; его кривые деревья, вулканические склоны с ясенями, вцепившимися корнями в гранит, восхищали загадочными обнажениями пород самых старых гор в Британии.
Питер не любил эти места.
Последний раз он видел Тару именно здесь, в Аутвудсе. Был май, они гуляли в лесу, и колокольчики тогда были изумительны. Потом сидели на камнях, испещренных золотистым лишайником, и говорили о будущем.
Питер бросил недокуренную сигарету и каблуком вдавил ее в землю. После чего забрался обратно в машину.
Некоторое время спустя он остановился у дома Ричи, но мотор выключать не стал, будто напрашиваясь, чтобы кто-нибудь вышел и спросил, что он тут делает; однако никто не появлялся. Никто даже не выглянул в окно. Дом Ричи был собственностью муниципалитета и стоял в ряду домов, когда-то, возможно, принадлежавших местному землевладельцу. Приземистые, слепленные на скорую руку крестьянские хибары. Питеру такие дома были хорошо знакомы, поскольку он сам вырос неподалеку в таком же. Ричи он перешел по наследству от матери, тот по-прежнему жил в старом домишке.
У Ричи брезжил свет, но где-то внутри и слабо. Единственная гостиная, длинная и узкая, тянулась в глубину поперек всего дома. Тусклый свет придавал его облику холодный и неприветливый вид. Просто подойди к двери, сказал себе Питер, и, когда Ричи откроет дверь, скажи только: «Тара вернулась», это все, что от тебя требуется. «Тара вернулась».
Но не мог. Они с Ричи давно-давно не говорили, и два слова прекрасно могли обернуться двумястами тысячами слов. Этого он не мог себе позволить. Он тихо выругался и уехал.

– Входи, парень! – проговорил Делл странным шепотом.
– Где она?
– Куртку снимать собираешься? И обувь? У нас новый ковер.
Питер снял куртку и передал ее отцу, прежде чем развязать шнурки. Он почувствовал досаду оттого, что в такой момент должен беспокоиться о чистоте ковров, но ничего не сказал. Он было шагнул в коридор, но почувствовал на груди ладонь отца.
– Поосторожней, не расстраивай никого! Твоя мать упала.
– Я здесь не для того, чтобы кого-то расстраивать! – ответил Питер, постаравшись сдержать язвительность. – Она здесь?
– Проходи.
Питер шагнул в гостиную и остановился у двери. Мать лежала на диване и пила маленькими глоточками чай; на колене, которым она ударилась, когда рухнула на пол, был пузырь со льдом. Но Питера больше интересовала женщина, что поила ее, сидя в кресле возле дивана. Несмотря на темные очки, это явно была его сестра Тара, никакого сомнения.
Тара встала. Она была на дюйм-два выше той, какой он ее запомнил. Мягкие каштановые волосы, может, стали чуть темнее и по-прежнему обрамляли лицо спутанными кудрями. Из-под темных стекол от глаз шла пара тонких морщинок, но это нисколько не старило ее. Она просто выглядела грязноватой, словно давно не мылась.
– Когда ты постригся? – спросила она.
– О, да уж, наверно, лет пятнадцать назад.
– У тебя были такие красивые длинные волосы!
– Тогда все так ходили. Можно тебя обнять?
– Конечно.
Питер подошел и обнял сестру. Она тоже крепко обняла его. Он вдохнул ее запах. Она пахла не так, как он помнил. Теперь она пахла природой, чем-то, что он не мог определить. Дождем, может быть. Листвой. Грибами. Майским цветом. Ветром.
Они долго стояли обнявшись. Питер посмотрел на мать, лежавшую на диване, вытянув ногу с пузырем. Она страдальчески улыбнулась ему и приложила к глазу носовой платок.
– Так где ты пропадала, Тара? Где?
– Она путешествовала, – сказал Делл.
– Путешествовала? Долгое же было путешествие – в двадцать лет.
– Да, долгое, – сказала Мэри с дивана. – А теперь вернулась домой. Наша маленькая девочка вернулась.

В доме Мартинов чай был лекарством на все случаи жизни, и Делл приготовил еще, густого, крепкого и сладкого. В конце концов, все были несколько потрясены, а всяческие потрясения или неприятности и вообще любые житейские треволнения они всегда, сколько помнили себя, заливали чаем. По правде сказать, даже когда ничего чрезвычайного не случалось, они пили чай раз шесть или семь на дню. Но на сей раз случилось нечто беспримерное, и Питер знал, что, пока не появится чай, не стоит и пытаться начинать расспросы. Но даже когда чай появился, допрос не очень клеился.
Питер, как вошел, почти не сводил глаз с сестры. Все это время изгиб Тариных губ не покидала полуулыбка. Он увидел в этой улыбке своего рода притворство, маску, только не понимал, какое чувство она была призвана скрыть.
– А где конкретно ты побывала, Тара?
– Господи! Да всюду.
– Правда? Всюду?
Она торжественно кивнула:
– Да, во многих местах.
– Тара уже кое-что нам рассказала, – добавил Делл и принялся перечислять: – Рим. Афины. Иерусалим. Токио. Как называется то место в Южной Америке?
– Лима. Это в Перу.
– Не может быть! Путешествовала все это время? Постоянно путешествовала?
– Да, очень много.
– Всегда в дороге?
– Ну, – сказала Тара, – может, где-то задерживалась на несколько месяцев, но всегда имея в виду снова отправиться в путь.
Питер понимающе кивнул, однако лишь притворялся, что понимает. Он внимательно разглядывал, во что одета сестра. На ней было грязное платье, под ним поношенные джинсы с широченным клешем, какие вышли из моды еще в пору его молодости и, может быть, снова вошли в моду. Поверх платья – шерстяная кофта и длинные нити бус. Кофта на два размера больше, однако рукава, которые доходили до кончиков пальцев, не скрывали траурной каймы под ногтями.
Питер не мог удержаться, чтобы не сказать:
– Да, вид у тебя… Не мешало бы помыться.
– Питер! – осадил его Делл.
– Но, Тара… – сказал Питер. – За все это время – ни единого слова? Ни хотя бы открытки? Вдруг исчезаешь, вдруг появляешься.
– Знаю, – ответила Тара. – Это непростительно.
– А ты знаешь, каких переживаний нам это стоило тогда и стоит сейчас? Всем нам?
– Перед твоим приходом я сказала маме и папе, что пойму, если вы меня возненавидите.
– Никто и не думает тебя ненавидеть, – успокоил ее Делл. – Никто.
– Но… – заикнулся было Питер.
Делл оборвал его:
– Питер! Знаю, во многом хочется разобраться. Но не смей говорить ничего такого, что заставит ее снова уйти. Договорились? Не смей.
– Я не собираюсь снова уходить, – сказала Тара.
Питер провел рукой по своим короткостриженым волосам.
– Как ты? – спросила Тара. – Расскажи, как живешь.
– Как живу? Как я живу?
– Мама сказала, у тебя есть дети.
– Достань фотографии, Делл. Достань их, – сказала Мэри слишком поспешно.
– Расскажи сам, – попросила Тара. – Я хочу услышать все.
Питер вздохнул:
– Я женился на очаровательной девушке, с которой познакомился в университете. По имени Женевьева. У нас три девочки и мальчик.
– Скажи, как их зовут!
– Ну, старшей пятнадцать, а кажется, все двадцать, и зовут ее Зои, потом…
– Красивое имя.
– Потом появился Джек, ему тринадцать. Такой сорванец. Потом был небольшой перерыв, поскольку мы не… в общем, дальше родилась Эмбер, которой сейчас семь, и Джози, ей пять.
– У Эмбер сросшиеся пальцы, – сказала Мэри.
– Мам, пожалуйста!
– Это пустяк, – сказала Тара, улыбаясь. – Сущая ерунда. – Потом улыбка впервые сползла с ее лица. – Жаль, что я это все пропустила. Правда жалею. – Неожиданно Тара бурно зарыдала. Глаза ее были крепко зажмурены, губы тряслись. Она утирала слезы обшлагом кофты и шмыгала носом. – Как жаль, что я все это пропустила. Видно, они чудесные. Они похожи на тебя?
– Да поможет им Бог, если похожи.
– Мальчишка весь в Питера, – с готовностью подтвердил Делл. – Девочки, скорей, в свою мать.
Они замолчали. Делл протянул Таре альбом с фотографиями:
– Тут всё старые. Теперь все в цифре снимают, да? Жизнь так быстро меняется.
Тара принялась разглядывать фотографии:
– Но они же похожи на тебя!
Делл повернулся к Таре:
– Зои даже немного похожа на тебя.
– Ей здесь почти столько, сколько было тебе, когда ты ушла, – сказал Питер. Посмотрел на Мэри. Та трясла головой, отчаянно предостерегая его.
– Я увижу их? – спросила Тара.
– Конечно. Если хочешь.
– Где был сделан этот снимок?
– Этот – на Крите. Еще до рождения детей. Ты, кажется, сказала, что была в Афинах?
– Недолго. Приехала и сразу уехала.
– Так где ты была в Греции?
– На Крите. На некоторых островах.
– Правда? Мы с Женевьевой целый год прожили на Крите. Ты была в Митилини?
– Да, провела там, по-моему, ночь или две. Но я была там мимоездом.
– Правда это потрясающе? Вдруг ты была там в одно время с нами?
– Такое возможно.
– В каком году ты там была?
– Питер, ты прекратишь пытать девочку? – остановил его Делл, заламывая руки. – Ты же видишь, она голодна, я поставлю, что осталось от рождественского обеда, мы все сядем за стол подкрепиться, и ты тоже можешь сесть с нами.
– Пап, я не голоден, у нас ведь уже был рождественский обед.
– Хорошо, но не надо больше вопросов.
– А тебе не кажется, что для вопросов самое время? Ты понимаешь, что мы должны известить полицию?
Тара встревоженно взглянула на него:
– Это действительно необходимо?
– Еще бы, конечно необходимо! – закричал Питер.
Он объяснил ей, что произошло после того, как она исчезла из их жизни двадцать лет назад. Объяснил, как все боялись самого худшего, – боялись, что ее похитили или убили. Что были организованы обширные поиски. Что соседи и друзья вместе с огромным отрядом полиции искали ее в Аутвудсе и везде, куда, как им казалось, она могла уйти. Что ее фотография появилась во всех местных и некоторых центральных газетах; что ее показали по общенациональному телевидению; что всех склонных к сексуальным преступлениям притащили в полицию для взятия отпечатков пальцев и допросов; что ни одной улики не обнаружили, ни волоска с ее головы; что поиски в конце концов прекратили; что ее мать и отец были убиты горем и так до сих пор не оправились; что он и ее тогдашний приятель Ричи, на которого самого пала тень подозрения, продолжали прочесывать местность месяцы и даже годы после случившегося.
– Водолазы обшаривали пруды и озера, Тара. Это продолжалось целыми днями. Неделями. Да, даже спустя столько времени, думаю, мы должны поставить полицию в известность, не считаешь?
Тара слушала его с мертвенно-бледным лицом.
Внезапно Мэри вскочила с дивана, пузырь со льдом соскользнул на пол.
– Прекрати! Прекрати! Все, что я знаю, – это что Тара вернулась домой на Рождество, это чудо, и я не хочу больше никаких разговоров об этом! Питер, ты можешь остаться и радоваться вместе с нами или убираться к своей семье. И кончим на этом. – С этими словами она рухнула обратно на диван.
– Тебе не надо уходить, – мягко сказала Тара. – Это я должна уйти.
– Нет, – возразил Питер. – Просто…
Он не хотел говорить ничего больше, не в силах придумать, что бы такого сказать, что не было бы воспринято как прямое осуждение возмутительного и до сих пор не объясненного поступка сестры. Он заставил себя встать:
– Слушайте. Мне нужно возвращаться. Дети. Рождество. Может, ты позже познакомишься с ними. Завтра. Что скажешь, пап, не хочешь завтра привезти Тару к нам?
– Хорошая идея. Ты не против, Мэри?
Никто не был против; не против потому, что это позволяло Питеру уйти сейчас.
Питер направился к двери, Тара последовала за ним. Она снова крепко обняла его и, стоя спиной к Деллу и Мэри, искоса посмотрела на него, будто давая понять, что хочет сказать ему что-то, не предназначенное для родительских ушей.
Он пожелал родителям счастливого Рождества. Потом грустно посмотрел на сестру:
– Счастливого Рождества, Тара!
– Боже мой! Счастливого Рождества, Питер!

3

Чтобы читать сказку, надо отождествлять себя с нею.
У. Х. Оден

Уже начало смеркаться, когда Питер вошел в свою хибару. Дверь, разбухшую от сырости, по-прежнему заедало. С этим надо было что-то делать. Вот только он недавно уже разбирался с дверными петлями, из-за чего дверь теперь и заедало. Одно тянет за собой другое, обычно говорили у Мартинов.
Что бы там ни происходило с Тарой, Питер всегда с удовольствием возвращался к себе, к кутерьме детей и собак, в дом, разваливающийся и постоянно находящий новые способы требовать починки. Ему нравилось видеть Джека и девочек, которые увлеченно возились на ковре с игрушками, какие занимали или волновали их в данный момент. Он, в отличие от Женевьевы, всегда спокойно воспринимал кавардак, который устраивали дети. Но Жен была его избавительницей. Творцом его спасения.
Он отворил дверь в гостиную, и все подняли головы, оторвавшись от своих занятий. Жен с большими карими глазами и веснушчатым лицом, обрамленным непослушными темными кудрями; девочки, которые все были ее копии; собаки. Потом собаки вновь положили головы на ковер.
– Ну что, видел ее? – спросила Жен.
– Джек подстрелил крысу, – объявила Джози.
Питер движением головы показал Женевьеве, чтобы она вышла на кухню. Та встала.
– Вы собираетесь говорить о твоей сестре? – спросила Эмбер.
– Ага, – ответил Питер.
– Можно нам послушать?
– Не.
– Почему?
– Ну, знаешь… Жен, объясни, почему им нельзя послушать.
– Это больная тема для отца, – объявила Женевьева. – Он все расскажет вам о тете Таре после того, как поболтает со мной.
– А мы подслушаем у двери, – сообразила Эмбер.
– Ухо заболит, – откликнулся Питер. – Если подслушивать то, что не положено.
– Чушь, – сказала Зои. – Не обращай внимания на папу.
Женевьева закрыла за собой дверь и вышла с Питером на кухню. Они сели к столу, и она взяла его за руку:
– У тебя такой вид, будто ты увидел призрака.
– Мать и отец. Они сидят так, словно ни черта не случилось. Мы все думали, что ее уже нет в живых, а она заявляется через двадцать лет, и они: о, привет, выпей чаю с имбирным кексом.
– Они, наверно, потрясены, Питер. Она что-нибудь сказала?
Дверь во двор распахнулась, и с облаком холодного воздуха в кухню ворвался Джек:
– Я крысу подстрелил!
– Молодец!
– Хочешь посмотреть?
– Нет. Я тебе верю.
Джек выглядел разочарованным:
– Здоровенная.
– Ты заходишь или нет? – спросила мать. – В любом случае закрой дверь. Или сюда, или обратно.
– Захожу. Я замерз.
– Где сейчас крыса? – спросила Женевьева.
– Валяется на траве.
– Брось ее в мусорный бак.
– Я хотел подвесить ее снаружи. Знаешь, как у полицейских доска с фотографиями преступников.
– Ни в коем случае! Брось ее в бак.
– Что, брать ее голыми руками? Не хочу.
– Просто возьми ее за хвост, – сказал Питер, – и швырни в бак. Ты убил, ты и убирай.
Джек из обычного упрямства помедлил несколько секунд, прежде чем выйти убрать дохлую крысу. Питер закрыл за ним дверь.
– Ну что? – спросила Женевьева.
– Сказала, что путешествовала.
– Где путешествовала?
– Да выдумывает она все.
Вернулся Джек и, направившись к раковине, устроил целое представление: бесконечно намыливал руки и тер их под струей горячей воды, пока они не заблестели. Родители молча ждали, когда он закончит. Питер с силой захлопнул дверь от уличного холода.
– Ты что, в хлеву родился, тебя не учили закрывать за собой дверь, Джек?
Джек заблеял по-овечьи.
Женевьеве надоело ждать, когда Джек уйдет:
– Почему ты так думаешь?
– Поймал ее на парочке деталей.
– Вы это о ком? – спросил Джек, вытирая руки посудным полотенцем.
– Пользуйся полотенцем для рук, – сказала Женевьева.
– Почему?
– Потому что только что брал крысу. И посмотри, какую ты грязь оставил на полотенце.
– Джек, позволь мне минутку поговорить с твоей матерью, ладно?
– О нашей так называемой тете Таре?
– Да, а теперь проваливай! И сними, к черту, обувь, прежде чем входить в гостиную.
– Ты ее правда видел?
– Джек!!!
Когда они избавились от Джека, Женевьева спросила, как Тара объяснила свое исчезновение.
– Никак. Мне не дали расспросить ее. Завтра они придут. Все трое.
– Черт! – Женевьева обвела взглядом кухню. – Придется прибраться тут перед их приходом. Подумать только!
Питер открыл было рот, чтобы сказать свое веское слово, но снова открылась дверь. Теперь это была Зои:
– Собаку стошнило.

На второй день Рождества, в день подарков, все дружно, поскольку в полдень ожидалось прибытие Делла, Мэри и Тары, устроили, как говорится, аврал, пытаясь навести в доме некоторое подобие порядка. То есть дети хватали валявшиеся не на месте вещи и перекладывали в другое ненадлежащее место. В результате куча рождественских игрушек переместилась под диван или к окнам, за шторы, и это они называли уборкой. Женевьева спокойно наблюдала, тогда как Питер ворчал; Зои пылесосила, Эмбер вертелась вокруг нее; Джек складывал игрушки в коробки, Джози снова вытаскивала их.
И все из-за того, что Тара вернулась домой. Замешательство и негодование Питера росли с каждой минутой.
Женевьева никогда не видела Тару. Они с Питером прожили вместе уже три года, когда он впервые упомянул, что у него есть сестра. Тара была на два года младше Питера и обожала старшего брата. Тот, в свою очередь, всегда защищал ее, и в детстве они были близки, как мелкий шрифт на втором листе контракта. Затем, когда Питеру было восемнадцать, Тара однажды летом исчезла из его жизни.
Когда он рассказал Женевьеве, что случилось с сестрой и как они решили, что ее больше нет в живых – возможно, какой-нибудь сексуальный маньяк или психопат похитил ее, а потом закопал тело в тайном месте, – она быстро поняла, какой тяжкий камень лежит у него на душе, что этого случая было почти достаточно, но не совсем, чтобы убить в нем все чувства. Иногда он мимоходом упоминал о Таре, и Женевьева всегда слушала спокойно, когда он заговаривал о ней, зная, что даже имя сестры было задвижкой в плотине боли, которая должна была бы вырываться наружу, но никогда не вырывалась.
Порой имя Тары звучало в разговоре детей с их дедушкой и бабушкой, если, скажем, открывался семейный фотоальбом или старшие упоминали ее, когда хотели сослаться на определенное время в семейной истории. Но всегда оно вспыхивало, на секунду-другую привлекая внимание, – искра горящего полена, из-за опасности своей провожаемая взглядами, пока не погаснет, источая дымок.
Тара была очень смышленой, прелестной, интригующей и во многом опережала одногодков, как и людей постарше. Выглядела она потрясающе: сверхъестественно невозмутимая, с ореховыми глазами, которые смотрели на вас оценивающе, крайне сосредоточенно. Она была общительна и непосредственна, ее искренне интересовали другие люди еще в том возрасте, когда большинство подростков страстно заняты исключительно собой. Мальчишек и девчонок тянуло к ней, но она в них не нуждалась. Она была лидером по природе, но таким, которому не нужны никакие последователи. Тара производила впечатление человека, живущего в нездешнем мире, тайном, загадочном и недоступном.
Сам Питер и познакомил ее с Ричи Франклином, ее парнем на тот момент, когда она пропала. Питер и Ричи собрали подобие рок-н-ролльной группы. Пит ровно, как метроном, барабанил, а претендовавший на роль фронтмена Ричи играл на гитаре, привлекая и выгоняя разных бесталанных и обыкновенно бесполезных подростков. Ричи мог любому простить одну фальшивую ноту, но не три.
Они позволяли Таре пойти с ними и посмотреть, как их группа играет в пабах, или на другие группы в клубах, ездить с ними на рок-фестивали, выкуривать с ними косячок, и чтобы она своим красивым личиком и застенчивой улыбкой помогала им проникнуть без приглашения на вечеринки. Она никогда не была им помехой, напротив, даже не подозревая того, одним своим присутствием придавала компании особый шик, каким парни, естественно, не отличались. Она поднимала их на некий новый уровень. Ей бы еще и голос, не раз говорил Ричи.
Из-за всего этого потерю такого волшебного и интересного создания в то время было вдвойне тяжело перенести. После того как она исчезла из их жизни, люди повторяли расхожее: мол, она была «слишком прекрасна для здешнего мира». Это говорилось слишком часто и слишком многими. Ей было шестнадцать, когда ее похитили. Или, как теперь представлялось, когда она сама улизнула.
Наконец послышался автомобильный сигнал – двойной гудок, коротенький позывной Делла, которым он всегда оповещал о своем прибытии. В этот раз с ним была не только Мэри, но и Тара – нынешняя полулегендарная Тара, в конечном счете не труп, гниющий в неглубокой лесной могиле, а живая и здравствующая, все же не чересчур прекрасная для здешнего мира, но, быстрей, чем ящерица моргнула, просто ставшая вдруг на двадцать лет старше.
Питер за кухонным столом обхватил голову руками.
– Ну-ка, – сказала Женевьева, – соберись. Отворяй дверь.
Тяжело, словно волоча гремящие цепи, Питер отодвинул стул и выпрямил свое крупное тело. Глубоко вздохнул и, решительно шагнув к двери, схватил дверную ручку в тот самый момент, когда снаружи нажали на кнопку звонка. Дверь опять заело, он рванул и распахнул ее, на пороге стояла Мэри с пакетами, полными рождественских подарков внукам, которых она любила баловать, и, чмокнув его в щеку, Мэри устремилась мимо него в дом. Затем он увидел Тару, которая улыбалась все той же застенчивой улыбкой, не разжимая губ цвета бургундского вина, робко изгибавшихся в уголках; прежде он много раз видел это, но не обращал внимания, теперь же этот изгиб загипнотизировал его. Но гипноз тут же развеялся, когда Делл надавил на них сзади: «Проходим, проходим, проходим».
– Миленький домик, – сказала Тара, целуя Питера.
– Рушится уже. Входи и познакомься со всеми.
– Дверь опять заедает? – спросил Делл.
Все столпились в крохотной прихожей. Делл и Мэри снимали пальто, дети пялились на загадочную Тару, собаки прыгали на Мэри и Делла, пытаясь их лизнуть.
– Тара, – сказал Питер, – знакомься, это Женевьева.
Тара шагнула вперед, обхватила лицо Женевьевы ладонями и пристально вгляделась в ее глаза. Затем сказала:
– Я знала. Она красавица. Я знала, что он найдет абсолютно красивого человека.
Женевьева покраснела. Зои оторвала взгляд от Тары, посмотрела на Джека и провела пальцем по своему горлу. Ладони Тары продолжали легко лежать на лице Женевьевы. Наконец она опустила руки, наклонилась и поцеловала Женевьеву в щеку.
– Позволь, я возьму твое пальто, – сказала Женевьева.
– Так, это Зои, – продолжал Питер. – А вот Джек, Эмбер и Джози.
– Привет, Зои, привет, Джек, привет, Эмбер, привет, Джози. Я Тара.
– Мы уже знаем, – дерзко выпалила Джози.
Тара обратила к ней улыбку, но девочка мгновенно спряталась за дверью гостиной.
– Почему ты в темных очках? – задала здравый вопрос Эмбер.
– С глазами не все в порядке, – сказала Тара, и ответ, похоже, удовлетворил Эмбер.
Женевьева повела Тару в гостиную и махнула рукой Мэри и Деллу, чтобы те следовали за ними.
– Какая крохотная! – шепнула Жен Питеру. – И выглядит такой юной!
Следующий час прошел за разбором подарков Мэри и Делла и сопутствующей болтовней. Тара помогла Джози открыть пакет, предназначавшийся ей, и поздравила Джека с успехом в крысиной охоте, потому что, мол, ненавидит крыс. Похвалила Зои за умение одеваться со вкусом, а когда Эмбер никак не могла застегнуть пуговицы нового халата, подаренного бабушкой, опустилась на колени и застегнула их.
Хотя детям Тара казалась чем-то вроде единорога, она с легкостью очаровала их. Питер заметил, как непринужденно у нее это получилось. Он вспомнил, что так происходило всегда. Хотя не кто иной, как он сам и родители – плюс Ричи изредка, – видали ее в настроении, порой контрастирующем с этим легким талантом. Да, но и на солнце есть пятна, хотелось ему сказать всем.
И еще она дочиста отмылась. Он не знал, сколько времени она пробыла в ванной, но она выглядела как очищенная креветка. От грязи не осталось и следа. Волосы приобрели прежнюю волнистость и каштановый блеск, так что все любовались, когда она встряхивала ими, как пони гривой. Даже под ногтями не осталось черноты. Она совсем не пользовалась косметикой, и лицо ее было безупречно.
Она выглядела очень хорошо и вполне здоровой, хотя и немного усталой. Вот только Питер знал, что лишь сумасшедший сбегает из дому, слова не сказав, а потом появляется на пороге спустя два десятка лет.
Женевьева вскочила со стула:
– Я испекла кекс, сейчас принесу.
– Я помогу, – сказала Тара.
Питер увидел возможность поговорить:
– Я с вами.
Тара мягко толкнула его обратно на стул:
– Оставайся тут, старший брат. Я хочу принести тебе кекс.
Он не знал, стоит ли настаивать. Взгляд Женевьевы сказал ему, чтобы он не сопротивлялся.

– Он теперь ненавидит меня, – сказала Тара, когда Женевьева принялась разрезать большим ножом шоколадный кекс.
– Он сбит с толку, обижен, зол, озадачен, ничего не понимает, а главное, ему сказали, чтобы он не задавал тебе никаких вопросов. Но знаю, он по-прежнему любит тебя.
– Откуда ты это знаешь?
Женевьева слизнула крошку с большого пальца и ответила:
– Если бы не любил, так бы не переживал.
– Я знала, что он найдет себе не только красавицу, но еще и умницу.
Женевьева подошла к Таре:
– Ты очень любезна. Думаю, пора тебе быть не только очаровательной, но и откровенной.
– Ты права. Совершенно права. Я все расскажу и буду откровенна. Как раз сейчас я пытаюсь понять, как объяснить ему, что произошло. Это не так просто, как ты думаешь. Во-первых, когда я расскажу ему правду, он мне не поверит и возненавидит еще больше, чем сейчас. Даже будет презирать.
– Я знаю его и знаю, что презирать он не будет, о чем бы ты ни рассказала.
– Нет, будет. И ты тоже. Хотя ты можешь оказаться главной моей надеждой. Это, конечно, не то, что я могу рассказать маме с папой. Больше того, я бы вообще не стала никому рассказывать, ни единой душе, кроме некоторых людей, которым стоит рассказать, не важно, поверят они или нет.
– Тара, не имею ни малейшего понятия, о чем ты.
– Знаешь его друга Ричи?
– Никогда не видала его. Питер говорил, они раздружились до того, как мы познакомились.
Тара подняла руки к лицу:
– Это моя вина, если они поссорились. Они были большими друзьями. Прежде.
– Что произошло, Тара? Почему просто не сказать ясно, что случилось?
Дверь открылась, и в кухню заглянула Мэри:
– Девочки, вы несете этот кекс или печете?

4

Кто ты – ведьма?
Фейри? Или
ты жена
Майкла Клири?

Детский стишок из Южного Типперэри, Ирландия

Наступил Новый год. Тара обещала Питеру все рассказать на Новый год. Почему? – спросил Питер. Почему она не может рассказать прямо сейчас? Та ответила: потому что после того, как расскажет, он не захочет с ней разговаривать и она не хотела бы портить Рождество Деллу и Мэри. Но, пообещала она, расскажет ему обо всем. Обо всем.
Она спросила, нельзя ли им вместе погулять на Новый год в Аутвудсе. Он может взять с собой Женевьеву, детей и собак. Заметила, что в семье Мартин давно так было заведено. Делл, Мэри, Питер и Тара обычно гуляли в Аутвудсе, а раза два с Ричи, и всегда с Никс, Питеровой терьершей.
– Кстати, где Никс? – спросила Тара.
– Черт, Тара, Никс сдохла лет двенадцать назад. Папа схоронил ее в саду, под клумбой роз.
– Ох да, конечно. – И Тара горько заплакала.
– Там, где мы ее схоронили, выросли красивые розы.
– Не надо!
После того как Тара пропала, прогулки в Аутвудсе прекратились. Без нее это было как-то неправильно. Они продолжали гулять, но уже в Брэдгейт-парке, где дух леди Джейн Грей тяжко вздыхал среди руин ее елизаветинского дворца, или ездили в Бикон-Хилл с его земляными валами железного века и зловещими скалами. Аутвудс навеки стал проклятым местом. Питер все двадцать лет верил, что ее призрак блуждает там, и почему-то неожиданное опровержение этой веры ужаснуло его сильнее, чем ужасал призрак Тары. Теперь, когда она оказалась жива, он пересмотрел свое мнение о призраках, не находящих покоя. Возможно, живые души обладают большей сверхъестественной силой, чем мертвецы.
– Она хочет, чтобы мы все пошли с ней на прогулку, – сказал он Женевьеве.
– Что? Она думает, мы все потащимся в такую даль? Не знает, что такое ходить с детьми?
– Говорит, что собирается все мне рассказать.
– Тебе надо пойти с ней одному.
– Ты хочешь пойти?
– Хотелось бы, да. Хотелось бы услышать, что она тебе расскажет. Но чувствую, вам нужно пойти только вдвоем.
– Думаю, что и тебе нужно. Чтобы сдерживать меня, как бы я ее не прибил.
Женевьева искоса посмотрела на него. Питер, сильный, могучего сложения мужчина, никогда не говорил таких слов и никогда не поднимал ни на кого руку за все время, что она знала его.
– Можно оставить младших на Зои. Я пойду с тобой, если хочешь. Подумай.
Подумай! Проблема в том, что все его мысли были только об этом. С ними он засыпал, с ними просыпался. Он уже подумывал уходить на работу пораньше, чтобы перестать думать о Таре.
Питер был кузнецом. Имел собственное дело и главным образом подковывал лошадей, но иногда занимался прочей ковкой по мелочи. Он не всегда был ковалем. Окончив факультет социальной психологии, он принялся искать работу по специальности. Вакансий в охваченной кризисом Британии было не слишком много, так что он взялся за продажу кондитерских изделий и некоторое время разъезжал взад-вперед по автостраде, торгуя плитками шоколада.
Он был приятный малый и легко находил общий язык с незнакомыми людьми. Работа шла успешно и была не слишком напряженной. Но это было все равно что находиться в спячке. Окунаешься в работу и почти не замечаешь, как проходит еще один день твоей жизни. Через несколько лет он стал региональным управляющим по продажам; он знал свое дело, которое исполнял безупречно, и был всеми любим на работе. Затем компанию, на которую он трудился, поглотила более крупная корпорация, и он попал под сокращение.
При двух маленьких детях, которых родила ему Женевьева, время было не самое подходящее для того, чтобы остаться без работы. Но тут оказалось, что существует огромная потребность в водопроводчиках. Прикинув, сколько зарабатывают водопроводчики, он спросил себя, какого черта получал степень по социальной психологии, чтобы потом продавать шоколадки; так что решил переквалифицироваться в водопроводчики. Делл и Мэри от стыда не знали куда деваться. Получалось, что Питер выбивался из класса простых трудяг, только чтобы парашютировать обратно.
Но затем Питер услышал, что люди не могут найти и кузнеца, когда возникает в том потребность, и что любой здоровяк может отлично прожить, подковывая лошадей и пони любителям верховых прогулок. Более того, местный кузнец, заскорузлый старик, умер, и его лачуга продавалась вместе со старой кузней. Лачуга так и называлась: «Старая кузница». Так что Питер выкупил все это хозяйство на свое выходное пособие.
– Боже! – сказала Женевьева. На руках у нее в этот момент были Джек, храбро вцепившийся в одну ее грудь, и Зои, только что отлученная от груди.
– Я научусь.
– Боже!
– Ты готова к этому?
Женевьева отвела локон с лица и подтолкнула повыше крошку Джека, потерявшего сосок.
– Могу я хоть взглянуть, на что это все похоже?
Новоприобретенная собственность оказалась страшно ветхой, без отопления и требовала полного ремонта. Древняя кузница – вряд ли в рабочем состоянии, но Питер сказал, что этого и не нужно: в нынешние времена большинство кузнечных работ производится с выездом к клиенту и все делается в кузове фургона.
В отличие от мужа, Женевьева происходила не из рабочей среды. Она, между прочим, принадлежала к мелкой аристократии. Ее кузен был тридцать девятым в очереди на королевский трон Англии. Или вроде того. Ее семья давно обеднела, но, к счастью, занимала достаточно высокое место в общественной иерархии, чтобы можно было наплевать на правила светского поведения. Будь Женевьева чуть менее высокородна, небось потребовала бы парадный дом с мебелью в стиле английский ампир. Но что есть, то есть. Она вышла замуж за человека, стоящего настолько ниже ее по положению, что это нельзя было истолковать иначе как бегство и освобождение.
Питер знал, что окончательное решение за ней.
– Ну что, берем?
– Боже! Разумеется.
Итак, двенадцать лет спустя и всего на второй день Рождества он оказался в своей мастерской и разбирал подковы, не нуждавшиеся в разборке, просто чтобы успокоить свою злость на Тару.
– Что за черт, хватит мучиться из-за нее! Забудь, – сказала появившаяся в дверях Женевьева. – Сам дал себе обещание неделю назад. Пойди и поиграй с детьми.
– Ты права. Иду. – Он смел подковы в деревянный ящик, где они зазвенели, как камертоны.

Два дня спустя он снова сидел в машине у дома Ричи. Сейчас он продвинулся дальше по сравнению с предыдущим разом: выключил двигатель. Шел дождь. Лобовое и боковые стекла запотели, и приходилось протирать их, чтобы что-то видеть. Но видеть было особо нечего.
Питер сидел так, может, минут пятнадцать. В доме Ричи горел свет – та же самая неяркая настольная лампа, что прежде, далеко в глубине дома. Но ничей силуэт не мелькал перед ней, и никто не входил и не выходил наружу.
Настроение Питера было пасмурным, как погода за окном машины. В голове был полный туман, паралич решимости не давал ни вылезти и постучать в дверь, ни продолжать сидеть в машине. Они с Ричи дружили с детства и разошлись вскоре после исчезновения Тары. Их многое связывало: детские проделки, глупости молодости.
Однажды, когда ему было одиннадцать, Питер сдуру пошел через замерзший пруд. На середине пруда он провалился под лед. Под его весом во льду образовалась ровная круглая дыра. Пытаясь выбраться, он хватался за лед, тот крошился под его руками, полынья все расширялась, и после каждой попытки он все глубже погружался в ледяную воду. Ричи сделал все, что не советовалось делать в подобной ситуации: спокойно подошел к нему по льду, протянул руку и вытащил Питера.
– Дурак, – отплевываясь и дрожа, сказал Питер, когда они шли домой; он промок до нитки и замерз. – Ты тоже мог провалиться.
– Да.
– Ты вытащил меня.
– Да.
– Мы оба могли умереть.
– Да.
– Дурак.
– Да.
Два года спустя Питер возвратил ему долг. Одним прекрасным летним вечером, в благоухании свежескошенной травы, они играли в крикет на спортплощадке с мальчишками помладше. Тут подошли двое ребят постарше, уже подростки, явно замыслившие что-то недоброе. У одного из них была палка с веревочной петлей на конце. Ради шутки, по бездумной злобе, мальчишка подошел к Ричи и захлестнул петлю у него на шее. Ричи упал на колени, хватая ртом воздух, лицо у него побагровело.
У Питера в руке была крикетная бита. Не раздумывая, он непринужденно, будто переходя к калитке и собираясь выполнить удар, шагнул к подлецу. Взмахнул битой и хлопнул того по уху. Раздался точно такой же приятный звук, как по мячу, – кожи о дерево. Мальчишка рухнул как подкошенный.
Второй неприятель побледнел.
– Чертов псих, – сказал он. – Ты же мог его убить!
– Тоже хочешь? – поинтересовался Питер.
Все еще багровый, Ричи сорвал с шеи петлю и той же палкой, к которой она была привязана, стал колотить мучителя. Тот лежал на земле, закрывая голову. Второй мальчишка предпочел промолчать.
– Хватит. Хорош, – остановил его Питер.
На этом игра закончилась. Они молча пошли домой, оставив противника валяться на земле.
Много раз они вместе попадали в разные истории, и много раз им обоим доставалось.
Питер вздрогнул и оторвался от воспоминаний, когда кто-то в сером капюшоне внезапно распахнул дверцу с пассажирской стороны. Давно не бритый человек смотрел на Питера немигающими воспаленными глазами:
– Долго еще собираешься сидеть в машине?

– Что будешь, пиво или виски? – спросил Ричи.
– Пиво.
Ричи, видно, не слушал Питера, потому что плеснул виски в два стакана и один протянул Питеру.
– Какая неожиданность. Появился-таки.
Питер отхлебнул из стакана. Из супермаркета, специальное предложение – со скидкой. Откинулся на спинку кожаного дивана и оглядел комнату. Три электрогитары и пара маленьких усилителей. Одна огромная и дорогая на вид акустическая гитара. В доме порядок, только пыль кругом. Чувствовалось явное отсутствие женщины. За последние годы Питеру доводилось слышать, что Ричи живет то с той, то с другой женщиной; предполагали, что одна из них родила ему ребенка, но никакого признака детей или семьи не было заметно.
– Сигарету? – предложил Ричи, закуривая.
– Нет. Бросил. Да и вообще в доме уже никто не курит.
– В этом – курят. – И в подтверждение Ричи выпустил струйку дыма.
Ричи был очень коротко подстрижен. Когда-то у него были красивые длинные волосы, и девчонки влюблялись в их мягкие волны, да и Тара сказала, что влюбилась в него из-за его волос. Если такая кардинальная стрижка была призвана скрыть появившуюся с годами проседь в его шевелюре, то она лишь привлекла внимание к костистому черепу и бледной коже, туго обтягивающей его. Вены на лбу проступали чуть более прежнего и слишком уж голубели.
Теперь Ричи носил круглые старомодные очки, как Джон Леннон. Он поправил их и спросил:
– Слышал, ты теперь кузнец.
– Ковочный.
– В чем разница?
– Лошади. Подковы.
Ричи сморщил нос и отхлебнул еще виски.
– Никогда не ездил верхом.
– Благоразумно. Своенравные твари. Приходится в оба следить, как бы не лягнули в башку. – Питер показал на гитары. – Смотрю, не забываешь старого.
Ричи что-то буркнул в ответ.
– На корку хлеба этим зарабатываешь?
Насколько знал Питер, Ричи выступал в пабах, присоединялся к разным группам и выходил из них, не гнушался и сессионной работы.
– Да, на корку хватает. На полкорки. Ты живешь в «Старой кузнице», так? Есть жена, дети. Четверо детей.
– Да.
– Ты был здесь в Рождество. Я видал. Сидел в машине. Боялся зайти.
– Да.
Ричи осушил стакан и налил себе еще. Затем, словно запоздало сообразив, поднялся, протянул руку с бутылкой и плеснул Питеру. Опасно близко наклонил к нему стриженую седоватую голову и зло ткнул пальцем:
– Ты скотина! Скотина! Слышишь? Скотина, не разговаривал со мной все это время. Скотина.
Он вернулся и рухнул на кожаный диван.
Питер хотел ответить, что тут они оба виноваты. Но вместо этого сказал:
– Ну что, полегчало?
Ричи плотоядно улыбнулся:
– Еще бы. Очень даже полегчало. Теперь я совершенно спокоен.
– Что ж, хорошо, потому что я хочу тебе сказать кое-что.
Ричи прищурился.
– Тара вернулась.
Ричи впился глазами в былого друга. Ничего не сказал. Секунду спустя снял очки, протер краем рубашки, снова надел и посмотрел на Питера.
Двое мужчин сидели, молча прихлебывая виски.

5

Странно и таинственно, что я не могу безопасно для себя выпить десять бутылок шампанского; но, с другой стороны, само шампанское, если уж на то пошло, – вещь странная и таинственная. Если я пил напиток фейри, то и пить следовало бы по правилам фейри.
Г. К. Честертон

– С тех пор как ты ушла, мы здесь ни разу не были.
– Да, – ответила Тара. – Мама с папой говорили, что вы перестали здесь бывать. Но мне здесь по-прежнему нравится.
Питер покачал головой:
– Слишком мучительно было приходить сюда.
Аутвудс – это сотни акров дуба, рябины и березы, остролиста и тиса, дрожащих на краю кратера древнего вулкана и смотрящих сверху на долину реки Соар; незапамятная часть Чарнвудского леса. В здешних горах можно найти древнейшие окаменелости. В здешней минеральной почве растут редкостные растения. Поражающие размерами галлюциногенные мухоморы с красно-белыми пятнистыми шляпками, окружающие серебристо мерцающие березы, сосут сахар из их корней и возвращают им минералы и воду. Деревья сообщают энергию лесу. Это таинственное, странное место, где царит мрачная, наэлектризованная атмосфера, попеременно то тревожная, то расслабляющая. Земля разносит эхо шагов.
Тара всегда говорила: туда надо ходить, если обладаешь пылким воображением.
Или же все это всего лишь выдумки, и Аутвудс – просто обыкновенная часть древнего леса. Но даже человек, напрочь лишенный воображения, был бы потрясен, побывав там в определенное время года; в мае в лесу расцветали колокольчики, и это было захватывающее зрелище.
– И вы больше никогда не приходили полюбоваться колокольчиками?
– Нет, – ответил Питер.
Они шли с двумя ищейками, только Тара и Питер. Женевьева решила за Питера, что она к ним не присоединится.
Тара была в долгополом шерстяном пальто, которое казалось Питеру знакомым, и в нелепо длинном разноцветном шарфе, который он не мог забыть. Он был прав: оказалось, Мэри сохранила всю одежду Тары, завернула в полиэтилен и спрятала на чердаке. И не прикасалась все эти годы. Полиэтиленовая святыня во тьме и тишине. Питер все сжег бы.
Перуанская шапочка с ушами и кисточками, впрочем, была новой.
– Придумал что-то особое, – спросила она, – на Новый год?
– Оставался дома.
– Неужели?
– Спокойная ночь дома. В полночь открыл двери. Принес уголь и пенни. Вот и все.
– Не похоже на тебя. На прошлый Новый год устроил такую гулянку. Три дня домой не возвращался. Три дня!
Он остановился:
– На прошлый?
Она застыла на месте. Раскрыла рот и быстро отвела взгляд.
– То есть в последний раз.
Подняла с земли палку и швырнула вперед, чтобы собаки помчались за ней. Палка, вертясь, пролетела по воздуху и ударилась о березу.
– Знаешь, – сказал он, – когда у тебя четверо детей и зверинец на шее, то не до гулянок.
– Да.
Питер осторожно посмотрел на нее, стараясь, чтобы она этого не заметила. Сделал вид, что смотрит в сторону, когда она взглянула на него, и осознал, что она не часто встречается с ним взглядом сквозь темные очки. Скрывает какую-то позорную тайну, не иначе.
Но самым невероятным в Таре было то, как по-разному она выглядела при различном освещении. Женевьева обратила внимание на ее юный вид; и действительно, в мягком свете она вполне могла сойти за ровесницу его дочери или девушку лет девятнадцати. В то же время резкий солнечный свет проявлял горькие морщинки вокруг рта и смеющиеся – у глаз. Цвет лица казался неестественно свежим, а ее нежные и изящные руки, казалось, не знали ни дня работы. По крайней мере, если их сравнить с мозолистыми и в шрамах руками труженика-кузнеца.
Что-то в облике Тары, в ее хрупкости всегда возбуждало в Питере желание защитить ее. Часто он задавался вопросом, не от разных ли они отцов? Он был здоровяк под два метра, добродушный гигант, тугодум, по собственному признанию; она, напротив, – живая как ртуть, тоненькая и острая на язык. Он был земным, она – эфирным созданием. Он – глина и железо; она – огонь и грезы.
Ричи безумно влюбился в нее. Питер прекрасно видел, что происходит, как видишь надвигающуюся бурю: ты можешь не хотеть ее, но предотвратить не в силах. Именно Ричи поощрял ее в желании таскаться с ними на их выступления, когда Питеру было не по душе, что сестра в курсе всех его дел. Но однажды Питер увидел, как Ричи и Тара смеются определенным образом. Он тотчас же понял, что им суждено, что они обречены стать любовниками. Питер мгновенно увидел Ричи и ее, вознесенных восторгом любви на облака. Он больше тревожился за Ричи, чем за сестру.
– Рано или поздно, – сказал Питер, – тебе придется встретиться с Ричи.
Она ничего не ответила, лишь снова бросила собакам палку.
– Тара, я был у него дома. Позавчера.
– О боже!
– Знаешь, что мы поссорились, когда ты пропала? Я убедил себя, что он так или иначе был причиной. Причиной того, что ты ушла.
– Это было глупо. Ричи не способен никого обидеть.
– Он стал странным, когда ты пропала. Казалось, все складывается одно к одному.
– Кажется, что все складывается, пока не отнимется.
– О чем ты?
– Как он там?
– Постарел. Как я.
– Старость – это состояние души.
– Чушь это.
– Ты уверен?
– У меня спина ноет, колени трясутся, зрение слабеет и седина в волосах.
– Работа кузнецом сказывается на твоей спине, а не возраст. Кстати, я знаю, где находится источник вечной молодости. Боже, ты помнишь, когда лес был полон колокольчиков?
– В том году, когда ты ушла от нас. Они…
– Окрыляли. Они затопили весь лес. Он стоял как в половодье.
– Тара, ты вовсе не путешествовала. По крайней мере в местах, которые называла. Ради всего святого, Митилини находится даже не на Крите!
– Я видела, что ты стараешься подловить меня. Я это знала.
– Так почему просто не рассказать правду. Чертову правду?
Она повернулась к нему, схватила за рукав пальто и почти закричала:
– Потому что, когда расскажу тебе правду, мне придется опять уйти. Да. Придется уйти. Ты не поверишь мне, ни единому слову, только еще больше возненавидишь, и мне не останется ничего другого, как уйти. Вот так. А я только вернула тебя и не хочу терять. Я люблю тебя, Питер, ты мой брат. Люблю маму и папу. Но как только расскажу вам правду, между нами все будет кончено. Ты этого хочешь?
– Конечно не хочу! Что ты могла сделать такого ужасного? Убила кого?
– Нет, естественно.
– Тогда это не может быть настолько ужасным, чтобы мы возненавидели тебя!
– Нет, возненавидите. Просто потому, что не сможете поверить.
– Так дай нам шанс, черт побери! Просто расскажи все честно, без обмана. Чистую правду.
Тара отвернулась. Посмотрела на впадину древнего потухшего вулкана, и ее карие глаза затуманились. Словно ей виделось иное время или слышались иные слова.
– Хорошо. Я расскажу тебе.

6

Полночь языком своим железным двенадцать отсчитала. Спать скорее! Влюбленные, настал волшебный час.
Уильям Шекспир

О да, в мае расцвели колокольчики. Помнишь? Их запах сводил с ума, все в тебе переворачивал, потрясал буквально до глубины души. Нельзя было пройти между ними, настолько сплошные в тот год были их заросли; приходилось плыть в них. Колокольчиковое сумасшествие! Их аромат проникал всюду: он был у тебя в ноздрях, во всех впадинках тела и на кончиках пальцев, как запах сладкого греха. Разве он не оплел тебя голубым кружевом и не заставил забыть все на свете?
Мы в том году ведь гуляли там с тобой, да? Там были узенькие тропинки в зарослях колокольчиков, и я сошла с тропинки, а ты сказал мне, что я буду наказана за это, за то, что наступаю на колокольчики. Ты сказал: существует такой запрет. Но имел в виду такую примету.
И все же их было так много, целое море, так благоухающих, и призывно звенящих, и машущих мне, что я просто должна была найти собственную тропку среди них. В тот момент я верила – или это был обман, – что не раздавила ни единого цветка, ни единого листка, ни единого бутона, что они приподнимали меня на несколько дюймов над землей и несли по воздуху. Я ошибалась. Я преступила границу. Теперь я это знаю.
Теперь мы все это знаем.
Юность ничего не боится, потому что ничего не знает.
Я потеряла себя среди колокольчиков. Сердце, разум, душу. Знаю, был момент, когда я была тут, в этом мире, а в следующий миг появилось ощущение необычности, головокружения, отстраненности. Думаю, в это мгновение открылась та дверь. Хотя я не вошла в нее. Тогда. Пока еще не вошла.
Мы с тобой брели, разговаривая, и вот пришли к той древней скале, покрытой толстым слоем лишайника цветом в точности как мармелад, – скале, похожей на поднятый кулак с пальцем, направленным в небо. Мы еще всегда говорили: мармеладный палец, направленный в небо. Я собиралась рассказать тебе о своей ссоре с Ричи, о том, как у нас все разладилось и что теперь мы должны были принять серьезное решение. Я была почти уверена, что исход будет один, но еще не сказала ему об этом. Хотела обсудить это с тобой, посмотреть, нет ли способа сказать ему, не причиняя боли. Но что-то остановило меня.
Это была скала. Вокруг нее летало облачко маленьких золотистых жучков, их гладкие спинки сверкали на майском солнце, как кремни, ударяющиеся о камень. Золотистый свет играл и потрескивал сотнями крохотных искрящихся крылышек. Ты был тоже поражен. Ты, которого ничем нельзя было поразить. Мы стояли и смотрели на это чудо. Это было как благословение, как дар.
Но я знала: что-то происходит. И совсем забыла о Ричи, совсем забыла, что хотела все тебе рассказать. Просто смотрела, как воздух кипит крохотными огоньками, и знала: что-то должно произойти.
На другой день я попросила Ричи пойти со мной сюда, в колокольчиковый лес. Я была полна решимости объясниться с ним. Не знаю почему, но я подумала: это подходящее место, чтобы сказать ему – между нами все кончено. Я не могла дать ему того, что он хотел. Никогда больше так не сделаю: не поведу кого-то в красивое место, чтобы объявлять о разрыве! Так не годится. Думаю, если такое случится когда-нибудь еще, мы встретимся на какой-нибудь промышленной свалке. Жестоко – говорить такие вещи среди подобной красоты. Но тогда я ничего не понимала и думала, что это поэтично и правильно.
Он просто не поверил мне. «Не может этого быть» – вот что сказал мне Ричи в тот день. Я ему ответила: «Можешь говорить что хочешь, но это так».
Он был зол и обижен. Плакал. Я плакала. Потом я убежала от него, бежала по лесу и спряталась. Видишь там янтарные скалы? Я спряталась за одной из них. Он шел и звал меня. Плакал и выкрикивал мое имя. Я съежилась за скалой, а когда он подошел близко, выскочила с другой стороны и помчалась к углежогам, вон туда. Он пошел в другую сторону, продолжая звать меня. Его голос звучал все дальше, и я побежала по лесу назад, вверх по склону, все выше, по колокольчикам.
В тот момент я не задумывалась, как возвращусь домой. Ричи привез меня туда на своем старом «фольксвагене»-«жуке», обклеенном стикерами «Рок против расизма». Он оставил его на газоне Брейкбек-лейн, так что мне нужно было избегать той стороны Аутвудса. Я нашла другой нависающий камень среди колокольчиков, заросший мармеладным лишайником, села, прислонясь спиной к нему, и просидела так час или два. Когда я пришла туда, где Ричи оставил машину, он уже уехал. Я испытала такое облегчение.
Я увидела пожилую пару, возвращавшуюся к своей машине. Они туда приехали погулять. Я прямо подошла к ним с плачущим видом и соврала, что мой друг уехал, оставив меня одну, потому что мы поссорились. Они сказали: какой он, наверно, ужасно дрянной человек и что мне следует найти себе другого, порядочного, который не бросит такую молоденькую девушку. «Неизвестно, на кого можно наткнуться в месте вроде этого, – сказал мужчина. – Такой хорошенькой девушке». Они предложили подвезти меня домой, и я, конечно, согласилась. Высадили у самых дверей и взяли с меня обещание, что впредь я не буду иметь ничего общего с хамом, бросившим меня в Аутвудсе, и я пообещала.
Но что-то началось. Что-то началось у меня в голове. Как будто в тот день запах колокольчиков подействовал на меня как наркотик. Этот запах неуловимо преследовал меня, присутствовал где-то в горле, на пальцах, в ноздрях, я пыталась снова вдохнуть или почувствовать его и не могла. Он все время сопровождал меня, но, когда я пыталась понять, где он, уловить, он растворялся.
Но он странно воздействовал на меня. Все время было такое ощущение, будто я могу просто улететь с этой планеты. И голова пылала. Помнишь стихотворение?

Я вышел в мглистый лес ночной,
Чтоб лоб горячий остудить.

Я любила повторять это стихотворение, потому что часто чувствовала то же самое, и тогда гуляла в этом лесу, пока голова не переставала гореть. Но сейчас было иначе. Горел затылок. Я знала: что-то должно произойти.
Помню, дома мама спросила, здорова ли я, и я ответила, что прекрасно себя чувствую. Ричи звонил, но я предупредила маму: надо говорить, что я благополучно вернулась из Аутвудса, но сейчас меня нет дома.
– Вы что, повздорили, наговорили друг другу обидных слов? – спросила она.
Обидных слов.
Мне снились летающие золотые жуки. Но они были как скарабеи из египетских гробниц. И, летая вокруг меня, они внезапно замирали в воздухе, образуя слова из крохотных огненных искр. Но я не успевала их прочесть до того, как их строй рассыпáлся.
Когда я проснулась утром, на спинке кровати было небольшое пятно от ожога там, где голова касалась сосновой доски. Помнишь? Я показывала тебе. Говорила, что оно образовалось от жара моей головы, а ты фыркнул и сказал, что такое невозможно. Но я знаю, что это так.
Я знаю, а ты не знаешь.
Ричи продолжал названивать. Звонил каждый час. Это сводило меня с ума, и я уже не выдерживала. Мама сказала, что не может все время лгать и притворяться, будто меня нет дома, и я вышла, чтобы она могла сказать ему правду. Я села на велосипед и поехала в Аутвудс. Замка на велике у меня не было, так что я спрятала его за деревом и укрыла ветками, а потом пошла среди колокольчиков. На сей раз их запах накатил волной, облаком и увлек меня глубже в лес по старой тропе для верховой езды. День был рабочий, и людей вокруг мало. Кто-то протрусил по тропе на пони, и это был единственный человек, которого я встретила.
Запах колокольчиков подавлял, но в то же время по-своему успокаивал, придавал какую-то легкость. Я больше не думала о Ричи. Не думала о том, что происходит со мной. Шла среди колокольчиков и должна была бы сообразить, что чем больше топчу их, тем сильней становится тот странный аромат. Вскоре я увидела гранитную скалу, покрытую изумрудным мхом и оранжевым лишайником. Села среди колокольчиков и положила голову на моховую подушку камня.
Колокольчики разлились, как озеро, и земля походила на воду, из которой как бы росли деревья и кусты. И небо, казалось, упало на землю, так что я не знала, то ли небо стало землей, то ли земля стала водой. Все как перевернулось, встало с ног на голову. Пришлось вцепиться в камень, чтобы не упасть в небо земли или воду неба. Но не могла удержаться и поняла, что лечу.
На пальце у меня было кольцо, которое Ричи купил мне на следующий день после того, как мы впервые стали близки. У меня это было впервые. Это произошло на этом самом месте, и в тот момент моей жизни я знала, что хочу вечно принадлежать Ричи. Теперь я была не так уверена. Я сняла его кольцо, и оно упало – упало сквозь голубое небо на изумрудную и янтарную подушку мха и лишайника, мягко лежащую на древней скальной плите.
Я почувствовала облегчение. Словно бремя с души свалилось. Села обратно и склонила голову на мох. Птичий щебет смолк, и казалось, во всем лесу легла тишина. Я, наверно, задремала. Но даже если и задремала, то вздрогнула и проснулась, услышав, как кто-то движется ко мне через лес.
Это был человек на красивой белой лошади, страшно медленно ехавший по конской тропе. По бокам лошади были приторочены большие соломенные корзины, полные на вид. Мне показалось, что он разговаривает сам с собой или с лошадью, но во всяком случае он удивительно лениво развалился в седле, а лошадь едва двигалась. Всадник постукивал лошадь кнутовищем, но как-то нечувствительно для животного. Ослабевшие поводья упали на холку лошади, и я было подумала, что он правит во сне.
Я решила затаиться и легла, опустив голову на мшистый камень, чтобы он не заметил меня и проехал мимо, но, когда он был уже близко, я увидела, что его глаза устремлены на меня. Он дернул поводья и, заставив лошадь сойти с тропы, повернул ее в мою сторону, топча копытами колокольчики.
Копыта были огромные. Лошадь была изящна, но ее крепкие ноги были, скорее, как у тяжеловоза, с огромными мохнатыми щетками. Она медленно приближалась ко мне, кивая. Затем остановилась прямо передо мной. Всадник выпрямился в седле и улыбнулся с легким удивлением в глазах.
Я должна была бы немного испугаться, но не испугалась.
– Никогда не видала настолько белой лошади, – сказала я.
– Да, – сказал он. – Настолько белой лошади ты никогда не видала; и настолько белой лошади ты никогда больше не увидишь. – Он говорил с необычным акцентом; не знаю, что это был за акцент, но мне он понравился. – Вот поэтому она и моя.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и он явно стеснялся.
– Как ее зовут? – спросила я, просто чтобы прервать молчание.
– Тсс, – приложил он палец к губам и ухмыльнулся, как глупенькой. – Лошадям не надо давать кличку. Они этого не любят.
– Никогда об этом не слыхала, – возразила я.
– Думаю, ты о многом не слыхала, ты еще совсем ребенок.
Он реагировал мгновенно, но смягчал свои слова улыбкой влажных алых губ. Он был не такой старый. Может, под тридцать, так я думала. Слишком стар для меня, но вообще не так стар.
Затем он сказал:
– Ты нашла себе очень удобную подушку. Очень удобную. – И соскочил на землю.
Бросил поводья на свою белую лошадь, и я думала, он пойдет ко мне, но он шагнул в другую сторону, к дальнему концу мшистой скалы.
– Не возражаешь, если я прилягу на твою подушку? Вон там, для тебя это не опасно, не слишком близко, знаю я вас, молоденьких девушек.
Он действительно был не настолько близко, чтобы беспокоиться, так что я сказала:
– Это свободная страна.
– И да и нет, – сказал он, тяжело опустился на землю, положил голову на камень и, думаю, сразу уснул.
Или, может быть, притворился, что спит, но во всяком случае его глаза были закрыты, дыхание изменилось, и я видела, как вздымается и опускается его грудь. День был жаркий, и его непривязанная лошадь отошла и встала под деревом. Я немного подождала, думая, что он в любой момент заговорит со мной, но этого не произошло. Он лежал среди колокольчиков, глаза его были закрыты, рот слегка приоткрыт.
Я села и рассмотрела его внимательней. Сначала я подумала: не цыган ли он? Но он вел себя не как цыган, и их не часто встретишь поодиночке. Потом я приняла его за какого-нибудь хиппи, одного из тех заскорузлых парней, которые застряли в хиппанской моде своей молодости. Его волосы, грива темных кудрей, под которыми блеснула золотая серьга в ухе, доставали до ворота, но у тебя и у Ричи волосы были даже длинней. На нем была белая рубашка без воротничка и черный жилет, мешковатые черные брюки, собранные у коленей и заправленные в сапоги для верховой езды.
Спящий, он выглядел немного моложе, чем показался сначала. И ему не мешало бы побриться. Но он был красив, с сочными губами, которые слегка подергивались, пока я наблюдала за ним, а я наблюдала, может, с полчаса.
Он вздрогнул и проснулся – или прикинулся, что проснулся. Сел слишком резко. Сперва посмотрел на лошадь, которая кивала ему из тени под деревом. Затем обернулся и взглянул на меня, а после вокруг, словно не понимая, где он. И так же внезапно расслабился.
Он снова лег, но теперь подложив руку под голову и улыбаясь мне.
– Прости, – сказал он. – Ты, наверно, подумала, что я ужасно невежлив. Не знаю, что со мной произошло.
– Ничего, все нормально, – ответила я.
– Я почувствовал, что глаза просто слипаются. Ничего не мог с собой поделать. Похоже, это место заколдовано.
– О да, – согласилась я. – Заколдованное.
Вид у него был слегка обеспокоенный, хотя я и сейчас думаю, что он притворялся.
– Правда? В самом деле?
– Да, – сказала я. Мне нравится брать верх над мужчиной. – Я знаю это место.
– Да уж наверно, – сказал он. – Наверно, знаешь.
Его лошадь стала удаляться.
– Тебя это не беспокоит? – спросила я.
– Что? Лошадь? Нет. Она не отходит далеко от меня. Она мой самый лучший друг на свете.
– Твой лучший друг – лошадь? Наверно, потому, что ты не ладишь с людьми.
Он засмеялся, и, когда он смеялся, у его глаз собрались морщинки, и я подумала, что все же он старый.
– Это тебе опыт подсказывает? Ты права. Я не слишком общителен. Предпочитаю, знаешь ли, свою компанию.
– Я тоже, – сказала я.
Он искоса посмотрел на меня. Спросил:
– Если я подойду и сяду рядом, не набросишься на меня?
У него был такой вид при этом, что я рассмеялась:
– Нет. Не наброшусь.
Он на четвереньках подполз по колокольчикам и сел рядом, прислонившись спиной к мшистой скале. Между нами было не больше трех-четырех дюймов. Я чувствовала его запах. Аромат, свежий, но мужской. Он сложил руки за головой и смотрел на небо. В листве щебетали птицы. Знаю, ты думаешь, что я рисковала: лес вокруг и все такое. Но я чувствовала себя с ним в совершенной безопасности.
От него веяло такой добротой.

7

В лето 1670 неподалеку от Сиренчестера видели призрака; на вопрос, добрый он или злой, тот, ничего не ответив, исчез, испустив странный запах и мелодичнейший звук. Мистер У. Лилли уверен, что это был фейри.
Джон Обри

Пока Питер гулял с Тарой в Аутвудсе, дома, в «Старой кузнице», Зои ходила по гостиной, разговаривая по мобильному телефону, словно приросшему к уху. Она болтала со своим бойфрендом Майклом, пятнадцатилетним белым рэпером с душераздирающими прыщами на лице, увлекающимся фирменными тряпками и членовредительством. Эмбер прислушивалась к болтовне сестры, смотря диск с фильмом, который ее мать уже определила как «неподходящий», а Джози, стащив у Зои пузырек с лаком для ногтей, красила пальцы на ногах и заодно ковер. Женевьева безуспешно пыталась прибраться в комнате, несмотря на мешающих дочерей, когда услышала дверной колокольчик.
Она удивилась: кого черт принес в первый день нового года?
– Кто-нибудь может открыть? – крикнула она, уже идя к двери, поскольку знала, что никто, кроме нее, этого не сделает.
По пути она подобрала в коридоре пару кроссовок, пуловер, футболку, детскую пижаму и мокрую палку, принесенную из сада одной из собак. Со всем добром в руке, она открыла дверь. На пороге топтался высокий, тощий, короткостриженый мужчина в очках в круглой тонкой оправе. Сутулясь, он спросил низким голосом:
– Питер дома?
– Поехал в Аутвудс погулять.
– Я Ричи.
– А, ну конечно, Ричи. Зайдешь?
Она бросила обувь в коробку у двери и провела его на кухню. Там свалила одежду на стиральную машину, предложила Ричи сесть к столу. Открыла дверь во двор, вышвырнула палку и быстро закрыла, чтобы какая-нибудь из собак не успела снова принести ее хозяйке. Затем отвела с глаз выбившийся завиток и включила электрический чайник.
Сложив руки на груди и опершись бедром о край машины, она ждала, когда закипит чайник. И смотрела на Ричи. Тот сел и неуютно ерзал под ее внимательным взглядом.
– Все это немного странно, – сказала она наконец. – Что Тара возвращается через двадцать лет…
– Через двадцать один год, – поправил Ричи.
– …а теперь и ты здесь.
Что-то ударило в стену снаружи, и Ричи вздрогнул:
– Черт! Что это?
– Это Джек, наш одичавший сын. Питер купил ему духовое ружье, несмотря на мои протесты, и теперь парень двадцать четыре часа в сутки подстерегает крыс. Домой не загонишь.
– Мальчишками мы с Питером часами лежали на крыше гаража с духовушкой, высматривая крыс.
– Кое-что не меняется со временем.
– Много чего.
– Не против чая? А то есть где-то свежий кофе, но ломает варить.
– Да нет, чай нормально.
Ричи смотрел, как она бросает в две щербатые кружки по пакетику чая и наливает кипяток из чайника. Она поставила кружки на стол и присела напротив. Протянула руку:
– Приятно познакомиться, Ричи.
Он молча пожал руку.
– Ты гитарный мастер, да?
– Красивое слово для гитарного настройщика.
– И красивая профессия к тому же.
– Была. Теперь уже нет.
Он поднес кружку к губам, и Женевьева заметила, как дрожат его пальцы.
– Почему?
– Не вдохновляет больше.
– Он огорчится, что не застал тебя. Ты говорил ему, что придешь?
– Нет. Решил как-то вдруг. Подумал: заскочу, пожалуй. Всегда было любопытно, как вы тут живете. С детства помню это место. Помню старого коваля. Сказочная фигура: седой старик с роскошными широченными бакенбардами. Видел тебя раз или два издали. Знал, что у него отличная семья и все такое. Отличная жена, отличные дети, ну и прочее. Радовался за него.
– Это просто нелепо, что вы не разговаривали все это время. Он рассказывал, что в детстве вы были лучшими друзьями.
– Точно. Неразлейвода.
– Не понимаю я этого.
– Это случилось еще до тебя.
– Я даже не знаю точно, что случилось. Пит не говорит об этом.
Дверь открылась, и вошла Зои, продолжая болтать по телефону. Казалось, она не замечает Ричи. Прижав микрофон к ключице, спросила:
– Можно, я выйду вечером?
– Куда пойдете? – поинтересовалась Женевьева.
Зои снова подняла телефон:
– Это где? – Выслушала ответ и сказала: – В «Белую лошадь».
– Это ж наркоманский притон, – подал реплику Ричи.
Зои сверкнула глазами на него и вновь повернулась к Женевьеве.
– Тебе нужно спросить у отца.
– Все должно быть в порядке, – буркнула Зои в трубку и вышла из кухни.
– Грязная дыра эта «Белая лошадь», – сказал Ричи. – Случалось играть там. Выходя, вытирайте ноги, вот такого рода местечко.
– Посмотрю, что скажет ее отец.
– Я бы свою дочь туда не пустил.
– У тебя есть дочь?
– Есть, – вздохнул Ричи. – Но мне не разрешают с ней видеться.
– Что случилось?
– Это долгая история.
– Знаешь, Ричи, – сказала Женевьева, – здесь у всех своя долгая история, но никто ее не рассказывает.
Ричи хмыкнул и полез в нагрудный карман за пачкой сигарет. Потом передумал и сунул ее обратно.
– У меня была дочь от одной дряни. Сущей ведьмы, иного слова не подберешь. Теперь она не дает мне видеться с дочкой, и для меня это ежедневная боль – не видеть ее.
– Сколько лет дочке?
– Около девяти.
– Тяжело тебе.
– У меня украли жизнь моей дочери.
Ричи рассказал Женевьеве некоторые подробности этой истории. Что он не видел дочь с тех пор, как той исполнилось пять лет. Как таскался по судам и что все они решают в пользу матерей. Он был полон горечи. Но поймал себя на том, что открывает душу Женевьеве, как многие до него.
Затем вошла Эмбер:
– Скажи Джози!
– Сказать Джози что? – спросила Женевьева.
– Что она сущее наказание!
Женевьева вышла разобраться в причине шума и обнаружила, что лак для ногтей разлит по всему ковру, а Ричи тем временем воспользовался ее отсутствием, чтобы выйти наружу и закурить. Вспомнив о мальчишке на крыше кузни, он достал белый платок и помахал им:
– Не стреляй, ради бога!
Ричи стоял во дворе, дымя сигаретой и глядя на Джека.
– Привет! – сказал он.
Джек кивнул в ответ и снова приник к ружью.
– Что, не выходят поиграть, пока я здесь стою, да? – спросил Ричи. – Так как тебя зовут?
– Джек.
– Какой у тебя калибр?
– Один семьдесят семь.
– Надо было просить отца купить два и два. Такая штука мозги крысе вышибет.
– Ты Ричи?
– Точно.
– Я так и думал.
– Отец упоминал обо мне?
– Да. Иногда.
Ричи продолжал курить, а Джек лежал на крыше, прильнув к прицелу, словно враг мог появиться в любой момент.
Ричи докурил и вернулся в кухню. Женевьевы там не было, и он прошел в гостиную, где она и Зои на четвереньках скребли ковер, пытаясь отчистить его от лака, Джози выла, а Эмбер, сложив руки, с мрачным видом сидела на диване. Его взгляд упал на гитару в углу.
– Кто играет на гитаре? – спросил он, стараясь перекрыть вой Джози.
– Зои учится, – ответила Женевьева.
Ричи поднял гитару, взвесил ее в руках и ударил по струнам. Потом протянул Зои:
– Сыграй что-нибудь, милочка.
Зои взглянула на Женевьеву.
– Я знаю только три аккорда, – сказала она, обращаясь к матери, а не к Ричи.
– Так сыграй три аккорда, – сказал тот. – Давай покажи, как ты умеешь.
– Я не в настроении, – ответила Зои.
– А я в настроении.
Он протянул ей гитару. Зои подняла глаза и уловила нечто в его взгляде, отчего немного испугалась говорить «нет». Она с неохотой взяла у него гитару, села и начала перебирать струны. В проигрывателе по-прежнему крутился диск с фильмом, и Ричи выключил телевизор. Эмбер задохнулась от притворного возмущения.
– Ну давай, милочка, покажи нам.
Зои принялась играть свои три аккорда, то боем, то переборами, стараясь придать игре немного чувства. Ричи внимательно слушал, а младшие девочки смотрели на него. Когда Зои кончила играть, Ричи протянул руку и освободил ее от инструмента:
– Дай-ка сюда.
Сел на диван рядом с Эмбер и заиграл профессионально и очень быстро. Играя, он не сводил глаз с Зои. У той щеки пылали от этого взгляда. Она отвернулась, посмотрела на мать, снова повернулась к Ричи.
Он резко оборвал игру.
– Ух ты! – воскликнула Женевьева.
Он встал, отдал гитару Зои и неожиданно заторопился уходить:
– Зайду позже, когда он будет дома.
– Я скажу, что ты приходил.
– Ладно. Спасибо за чай.
– Заходи в любое время. – Она открыла перед ним дверь. – И пока не ушел, Ричи…
– Да?
– Ты должен знать, что это мучило его. Все эти годы, что вы не разговаривали. Он никогда не говорил мне, что между вами произошло или что было сказано. Но так или иначе он страдал. Независимо ни от чего.
– Понятно, – сказал Ричи и пошел по тропинке. – Понятно.

8

Весной 1895 года Бриджет Боланд Клири жила с мужем Майклом Клири и своим отцом Патриком Боландом в небольшом домике в Балливадли, графство Типперэри, Ирландия. Они были женаты около восьми лет, но детей у них не было; Бриджет было двадцать шесть, а Майклу тридцать пять лет. У красавицы Бриджет была швейная машинка «Зингер», и она, как говорится, понимала толк в моде.
Майкл Клири заявил, что его жену Бриджет похитили фейри, подменив ее ведьмой. Пятнадцатого марта Майкл Клири после трех дней различных обрядов, призванных изгнать ведьму и вернуть жену, поджег ее.
Он и девять родственников и соседей Бриджет Клири предстали перед судом по обвинению в убийстве.
Краткое изложение протоколов судебного заседания

Я расскажу вам историю, если желаете услышать историю. Я почти написал песню об этом, но она не очень получилась. Я думал, это будет песня о любви, а в итоге вышла песня протеста. Хотя, если задуматься, большинство песен о любви – это песни протеста.
В нашей группе были я, Питер и Тара и еще пара ребят, и все на свете было хорошо, но однажды все изменилось. Мне еще не исполнилось восемнадцати, когда как будто кто-то захлопнул дверь за моей прошлой жизнью. Все шло нормально, было много планов и возможностей, а затем все пошло под откос.
С самого начала я думал только о Таре. Только о ней. Она была младшей сестрой Питера, а мне было всего пятнадцать, и я пришел к ней домой на ее тринадцатый день рождения. Еще вчера она была тощей девчонкой, а сегодня ее окружало это сияние. И я заметил, что она поглядывает на меня. Когда мы с Питером разговаривали, она слушала, и я ощущал ее внимание, будто кто гладил меня, и чувствовал на себе ее взгляд. В те времена она глядела на меня снизу вверх.
Я знал, что она особенная. С того дня я думал только о ней, хотя не мог сказать этого Питеру. Во-первых, было не круто бегать за девчонками моложе нас. Сохли мы по девочкам постарше и взрослым женщинам, даже если они были недоступны. К своим ровесницам и девчонкам моложе нас мы относились с пренебрежением.
Но мои чувства к Таре были иными. Однажды я ждал Питера в соседней комнате и увидел ее школьную фотографию, на которой ее каштановые волосы были аккуратно причесаны, а в глазах – блик от фотовспышки. Я немедленно стянул тот снимок. Спрятал его в комоде на дне ящика, под носками, и доставал время от времени. Это была не единственная ее фотография, что я украл из их дома. Они наверняка знали, куда девались все те фотографии. Наверняка знали.
Как я уже сказал, я держал все это в тайне. Но ждал начала занятий в школе и не собирался их пропускать, зная, что увижу ее там. Школа, которая прежде была для меня кучей дерьма, превратилась в место, озаренное золотым светом. Хотя я притворялся, что мне до Тары дела нет. Я был слишком умен, чтобы выдавать себя. Не хотел, чтобы Питер или еще кто издевался надо мной.
У меня было много возможностей находиться с ней рядом. И я видел, как она расцветает с каждым днем. Никто ни о чем не подозревал. Думаю, что и она тоже. Я не позволял ей заметить, что за ней наблюдаю.
Как-то раз на спортплощадке она попросила постеречь свой рюкзачок, пока куда-то отлучится. Когда она ушла, я шмыгнул за стоянку для велосипедов и обшарил его. Нашел расческу с ее волосами. Оставил себе. Карандаш. Тоже оставил. И еще две-три подобные вещи. Я писал этим карандашом. Писал «я люблю тебя», просто чтобы посмотреть, как выглядят слова, написанные ее карандашом. Я хранил его в коробочке с замочком, как высохший палец средневекового святого.
В то время я учился играть на гитаре. Написал несколько дерьмовых песенок о Таре. Песни – ни в какие ворота. Не захочешь, чтобы кто их услышал. Ни за что.
Я заметил, что у Тары нет близких друзей. Не как у большинства девчонок в этом возрасте. Чуралась людей. Они ей были не нужны.
Но увязывалась за нами, куда бы мы ни ходили. Питер поначалу противился, но я его уговорил. Питера всегда было просто убедить. Я сказал ему, что с Тарой нам будет легче кадрить девчонок.
– Как это?
Я объяснил: если девчонки увидят с нами другую девчонку, они будут меньше нас бояться. Мы тогда норовили залезть в трусики всякой попавшейся девчонке. Но я знал, что отчаянное желание, написанное у нас на лбу, служило нам дурную службу.
– Ты это о чем? – спросил он.
Как будто ни о чем таком никогда не думал. Я сказал, что с ней мы будем выглядеть не такими озабоченными и они потеряют бдительность. Плюс к тому она может завести разговор, а там и мы вступим.
– Господи, какой ты тупой, Пит, – сказал я. – Чертовски медленно соображаешь.
Так или иначе, он сдался. Тара стала ходить с нами. Я по-прежнему изображал холодность, и чем холодней я был с ней, тем больше ее интересовал. Но я не мог этого выносить. Я умирал от любви. Умирал. Мне снилось, что мы с ней поженились и летим ночью по шоссе. Это были яркие цветные сны. Я был болен. И, промучившись так год, сказал Питеру.
Ну, он рассвирепел.
– Я хочу встречаться с твоей сестрой.
– То есть?
– Я о Таре. Хочу пригласить ее.
– Как это?
– Твою сестру. Хочу позвать. На свидание.
– Ха-ха-ха!
– Я серьезно, Питер. Хочу пригласить ее на свидание. Я все время думаю о ней.
Питер побагровел:
– Пошел ты!
– Я серьезно, друг.
– Отвали! Никакого свидания с моей чертовой сестрой, даже не мечтай!
– Почему?
– Потому что я знаю, что ты сделаешь с ней, вот почему!
Он три дня не разговаривал со мной. Затем я пришел к нему и все-таки убедил. Если твоему лучшему другу нельзя пригласить на свидание Тару, тогда кому можно? А кто-то ее все равно пригласит, потому что она красавица, и это лишь вопрос времени, какой-нибудь отвратный городской хлыщ с напомаженной головой подкатит на спортивной тачке, с высокооктановым членом наперевес, и…
– Заткнись, – тихо сказал он. – Умолкни.
Как бы то ни было, он смирился.
Я пригласил ее. Так, будто это обычное дело. Пригласил сходить в кино. Уж не помню, что показывали. Не хочет ли она сходить посмотреть?
– С тобой и Питером?
У меня сердце заколотилось. Язык прилип к гортани.
– Толькотыия.
– Что?
– Только ты и я.
Она изумленно посмотрела на меня. Карие глаза расширились, вбирая всего меня. Пронзая. Вдруг ресницы ее дрогнули. Она улыбнулась и отвела взгляд:
– Да.
Итак, это случилось. У нас были «свидания», как это называют старики. Свидания бывают разные. Разница в том, ухаживаешь за девушкой или просто пытаешься ее трахнуть. Во всяком случае, я считаю, что такая разница есть.
Мы пошли в кино, и я не видел, что происходит на экране, хотя глаза мои были широко открыты. Тара на соседнем сиденье – вот и все, что я чувствовал. Запах ее волос. Она была не первой моей подружкой. Я разбирался в этих делах. Но я был как парализован. Потом мы взялись за руки, и я был на седьмом небе от счастья.
Когда мы вышли из кино, я поцеловал ее. Если бы в тот миг она попросила меня спрыгнуть со скалы, клянусь, я бы послушался. И с этого момента она меня будто сглазила. Я не мог смотреть на других девчонок, но не выносил, когда другие парни глазели на нее. Не раз Питеру приходилось останавливать меня, когда мне казалось, что какой-то парень смотрит на нее чуть пристальней, чем позволительно.
Однажды я вырубил парня, который лапнул ее за зад. Это произошло на дискотеке. Обычное дело, когда ты в таком возрасте, не так ли? Надо уметь постоять за свою девчонку. В другой раз какой-то малый заговорил с ней чересчур приветливо, и я отметелил его. Питеру пришлось встать между нами, и я угодил ему в челюсть. Малого увезла «скорая», и его родители хотели засадить меня в тюрьму, но ничего у них не вышло. Только Тара сказала, что, если я не прекращу, она порвет со мной, и я знал, это не просто слова; пришлось смирить ревность, что, наверно, не так плохо.
Нас стали приглашать выступить, и она обычно смотрела на меня, когда я выходил на сцену. Стояла впереди, скрестив руки на груди, и глядела снизу на меня. Говорила другим девчонкам, что я – ее парень. Мне это нравилось.
Как бы то ни было, она забеременела, и это создало проблему. Сохранять или нет.
О, я знал, чего мне хотелось. Душа моя не сомневалась. Я хотел, чтобы мы оставили ребенка, поженились, завели еще полдюжины малышей, похожих на нее. Шесть крохотных девчушек, если бы решал я. Будущее рисовалось мне таким: дом, жена, малышня, сад, собаки. Что еще надо?
У Тары был иной взгляд на будущее. Питер был готов свалить в университет. Уже получил уведомление о зачислении в Уорикский. Это было не для меня; я связывал свое будущее с гитарой, но у Тары была мысль последовать за братом. Она была умна, учеба давалась ей легко. И сказала, что хочет действовать по примеру Питера.
– И что тогда? – спросил я ее. – Тебе еще два года ждать, пока сможешь поступать, плюс три года в колледже, в итоге пять лет. А после что?
– Кто знает? – ответила она. – Не люблю загадывать наперед.
– Но как ты все это совместишь? Ты носишь ребенка. Как ты будешь справляться, когда у нас появится малыш?
– В том-то и дело, – сказала она. – В том-то и дело.
Она никогда прямо этого не говорила, но хотела избавиться от него. Не желала быть связанной в шестнадцать лет. Я называл ее убийцей, мясником и так далее в том же роде. Глупые, дикие, скверные слова, лучше бы я их не говорил. Помните, я сам был еще ребенок. Не думал головой, хотя тогда не понимал этого.
Она плакала. Мы страшно ругались.
Затем однажды я отвез ее на своем драндулете в Аутвудс. Мы часто ездили туда, чтобы побыть одни. Цвели колокольчики, и я думал, если мы погуляем по лесу, взявшись за руки, все в конце концов утрясется. Но мы снова разругались, я, должно быть, наорал на нее, она заплакала и убежала в лес.
До конца дня я пытался найти ее. Думал, она появится: иначе как она собиралась вернуться домой? Я искал ее до тех пор, пока не начало темнеть, а потом мне стало тревожно, я доехал до ближайшего телефона и позвонил ей домой. Ее мать сказала, что она уже два часа как вернулась и ушла снова. Я-то догадался, что она сидит там рядом с телефоном.
На другой день я позвонил ей. Звонил неоднократно, но каждый раз ее не оказывалось дома. Я пошел к ней, но ее отец сказал, что она куда-то вышла и он передаст, чтобы она перезвонила. Я знал, что она просто отказывается видеть меня, – Питер объяснил, что она дома, но не хочет разговаривать со мной.
А потом я услышал, что она снова отправилась в Аутвудс и пропала.

Приехала полиция и стала спрашивать, что я знаю. Я все им рассказал, и они уехали. Затем я пошел домой к Питеру. Его мать и отец всегда были для меня как вторые родители – они страшно волновались. Захотели узнать, из-за чего мы с ней спорили. Я не мог сказать им правду, что из-за беременности, – Тара им ничего не говорила. Более того, ей было всего шестнадцать, и Делл живьем содрал бы с меня кожу, если б узнал. Так что я сказал, что из-за другого парня, с которым она встречалась.
Питер посмотрел на меня. Он ни на секунду не поверил.
Тогда я сказал: ладно, не из-за того, что встречается, просто один парень глаз с нее не сводил, и Питер принял это за чистую монету, зная, насколько я ревнив.
Потом, пару дней спустя, полиция затеяла прочесывать лес, и мы тоже пошли помогать. Жутко бледный Делл, заметно трясущаяся Мэри, Питер с плотно сжатыми губами – все мы туда поехали. Полиции было как ежевики в сентябре, их созвали из соседних районов: были и с собаками, и много женщин-полицейских, а кроме них – наши соседи и знакомые, с палками, чтобы шарить по земле и ворошить в кустах, и у меня было тяжелое чувство. Можно сказать, все оглядывались на меня и говорили тишком, как водится, мол, он ее дружок, ее парень. Боже, все были там, совершенно чужие люди пришли помочь, после того как ее фотографию напечатали в местной газете и показали в вечерних новостях на местном канале. Сотни людей, и все мы двигались сплошной линией, растянувшись через Аутвудский лес, между деревьями, топча погибающие колокольчики.
Нашли ее велосипед.
Слышу, один фараон говорит другому, что, мол, похоже, кто-то пытался спрятать велосипед в кустах, среди мелкой поросли, и при этом косится на меня, утирает пальцем нос и идет дальше. И я понял; я понял в ту минуту, куда они хотят повернуть.
Мы медленно, шеренгой, прочесываем Аутвудс. Проверяя каждый дюйм, каждый куст, каждую впадину в земле, смотрим за каждой скалой. Уже начинает смеркаться, и тогда полиция останавливает нас. Говорят, что продолжат искать с фонарями, но мы должны разойтись по домам. Делл садится за руль. Предлагает подбросить меня до дому. Мэри на переднем сиденье, я с Питером на заднем. И молчим всю дорогу.
Я глаз не сомкнул той ночью. Пялился в темноту. Отец храпит в соседней комнате. Не с кем поговорить. Мать умерла, когда мне было девять. Я просидел всю ночь, пытаясь понять, куда Тара могла деться, но тем же вопросом меня мучили Делл и Мэри: куда она могла деться?
Ответа у меня не было.
Утром сплю я на диване, и вдруг кто-то забарабанил в дверь. Отец ушел на работу, открыть некому, кроме меня. В одних трусах иду к двери. Снова полиция. Не проеду ли я с ними в участок?
Я оделся, и они отвезли меня в участок. Мне еще нет восемнадцати, так что они не могут, говорят, допрашивать меня без адвоката. Какой еще адвокат, говорю, не нужен мне адвокат. Вы не против, если мы снимем у вас отпечатки пальцев? Нет, не против, пожалуйста, снимайте. Мне скрывать нечего.
Через час появляется адвокат. Женщина. Та еще красотка. С длинной челюстью и торчащими зубами. Морда как у гребаного скакуна. Чисто Шергар. Едва кивает мне, ни привета, ничего. Просто кладет на стол блокнот и авторучку. Видит следы чернил у меня на концах пальцев: отпечатки уже сняли. Тот фараон сидит рядом со мной, тип со здоровенной бородавкой возле носа. Он вел себя нормально, сказал, чтобы я не волновался, принес мне чаю.
Адвокатша смотрит на него и говорит недовольно:
– Вы не должны были начинать, пока я не приду.
Фараон улыбается и чешет бровь, словно все это в шутку.
– Он несовершеннолетний, – говорит она.
– Он подозреваемый, – отвечает фараон. – Мы просто утрясли кое-какие формальности.
– Он что-нибудь сказал?
– Нет.
– Простите, – прервал я их, злясь. – Я здесь. Могу и сам ответить.
Она поворачивается ко мне и сквозь узкую щель меж двумя рядами зубов говорит:
– Ты что-нибудь рассказал полиции?
– Только то, о чем они меня спрашивали, – отвечаю. – Мне скрывать нечего.
Она снова смотрит на фараона, а тот сидит себе, скрестив руки на груди.
Входят два новых фараона, в цивильной одежде. На меня даже не оглядываются. Представляются адвокату как сотрудники Уэст-Мидлендского криминально-следственного отдела. Я стараюсь вспомнить, где слышал разговоры об этом отделе. Какие-то обвинения в коррупции.
– Я Джулия Лэнгли, – говорит мой адвокат сквозь частокол зубов; забавно, думаю я, какая у некоторых звучная фамилия при такой пасти.
Новоприбывшие устраиваются в пластиковых креслах вокруг стола. Один настолько толст, что еле втискивается. Он сидит за столом, и кажется, его брюки того гляди лопнут на жирных ляжках. Раскачивается в кресле, ноги широко расставлены, толстые пальцы огромных ручищ оттягивают воротник, словно тот ему тесен. И по-прежнему не смотрит мне в глаза.
Второй же, напротив, смотрит в упор. Глаз не отрывает. И смотрит при этом так грустно. То есть того гляди заплачет. Прикидывается? Не знаю. Вид у него неряшливый. Старый дождевик, под которым поношенный кардиган. Он при галстуке, но узел крохотный, затянут слишком туго, и даже мне видно, что ворот рубашки грязный. Лицо иссечено морщинами. Никогда не видел, чтобы у мужика было столько морщин. Лоб сморщенный, вокруг глаз сплошные морщины, вокруг рта как рябь на воде, глубокая ямочка на подбородке. Не лицо, а катастрофа. Он на мгновение отводит глаза от меня, чтобы кивнуть фараону в форме, который в последний час занимался мной. Тот наклоняется над пишущей машинкой и печатает, вслух произнося мое имя и время.
– Привет, Ричи, – говорит морщинистый.
Голос у него очень добрый. Такой добрый, что у меня хреновы поджилки затряслись. Добрый полицейский. Я того гляди в штаны наложу.
– Я Дейв Уильямс, – говорит он. – Ты в порядке?
Оглядываюсь на адвоката. Та лишь стискивает лошадиные зубы и смотрит на меня.
– Да, – отвечаю. – В порядке.
– С тобой здесь нормально обращаются?
– Да.
– Это хорошо, потому что я не желаю, чтобы кто-нибудь доставлял тебе неприятности. Мы просто хотим досконально во всем разобраться.
– Я не против.
– Ричи, – говорит он и морщит лоб еще больше, – мы совершенно уверены, что знаем, как это произошло.
– Произошло что?
– Слушай. Скажу тебе честно. Будет много лучше, если ты сам признаешься.
– Если признаюсь в чем?
Здоровенный жирный урод неожиданно кашляет и наклоняется вперед, рвет воротник рубашки, словно тот его душит. Но ничего не говорит.
– Ричи, я хочу помочь тебе.
– Кто вы такой? – спрашиваю.
– Я уже сказал, Ричи. Я Дейв из криминально-следственного отдела. Ты ведь знаешь, что это такое?
– Вы считаете, я что-то сделал с ней, так?
– Мы нашли ее велосипед. Он весь в твоих отпечатках.
Я оглядываюсь на адвоката: мол, это что, шутка? Та только легонько кивает, чтобы я отвечал. Я холодею, потом меня бросает в жар.
– Так это потому, что я ее постоянно катаю.
– У тебя есть машина, – говорит толстый, впервые глядя на меня. У него поразительно писклявый голос для такой туши. Как у девятилетнего ребенка, только в его голосе звучит угроза. – Так зачем тебе велосипед?
– Чтобы кататься на нем, – отвечаю. – И кстати, это я дал ей велик. Он был мой, я починил его и подарил ей. Там цепь постоянно соскакивает. Естественно, на нем будут мои отпечатки, так?
Другой фараон, Дейв, который печальный, наклоняется ко мне:
– Нам известно, что она была беременна.
– Что? – говорю. – Что? Как вы могли это узнать?
– Ребенок был от тебя, Ричи?
– Ребенок от меня, – отвечаю. – От меня. Откуда вы это знаете?
– Ее семейный врач подтвердил беременность.
– Я думал, такие сведения не подлежат разглашению, – говорю адвокатше. – Я прав?
– Сколько лет было Таре? – спрашивает бугай.
Он ко всему еще и картавый, «р» не произносит. У него получается «Тава».
– Вы нашли ее? – интересуюсь.
– Можно вас на пару слов? – говорит моя адвокатша полицейским.

Дейв, доброжелательный Дейв, чертовски честный Дейв, печальный Дейв, мой друг Дейв выходит с адвокатшей, оставляя меня с полицейским в форме и этим немыслимым бугаем, ну вылитый Халк, по-прежнему оттягивающим ворот своей рубашки. Только теперь он смотрит на меня, и глаза у него как у дохлой рыбы. Тянет воздух носом. Потом еще раз. Будто говорит мне, что чует кое-что.
Минуту спустя они возвращаются. Садятся.
– Ричи, – говорит Дейв, – ты должен был знать, что Тара еще не достигла возраста, с которого дозволены сексуальные отношения, в этой стране они разрешаются с шестнадцати лет. Но сейчас, сейчас я готов закрыть на это глаза. Я хочу облегчить твое положение и могу представить, какой неприятностью это оказалось для тебя.
– Что оказалось?
– Она беременна от тебя, Ричи?
– Я думал, врачам запрещено разглашать сведения о пациентах, – говорю.
– На такие ситуации запрет не распространяется.
– Какая еще такая ситуация?
– Ради бога! – кричит жирный писклявым голосом, брызжа слюной. Потом вытирает слюну со своих черных брюк.
– Ричи, нам известно, что вы с Тарой часто крупно ссорились. Мы также знаем, что нрав у тебя очень горячий.
– Бешеный, – вставляет жирный.
– Нет.
– У нас есть информация, которая подтверждает твой бешеный нрав. Мы нашли протоколы того дела, когда ты зверски избил молодого человека на дискотеке.
Поворачиваюсь к адвокатше. Та что-то сосредоточенно строчит в бумагах. Ведет себя совсем не так, как адвокаты в телесериалах.
– Для чего вы здесь? – кричу. – Вы ни слова не сказали!
Морщины на лице у фараона стали еще резче. Он выглядит невероятно подавленным.
– Ричи, хочу сказать тебе кое-что перед всеми этими людьми, хотя мне и стыдно признаваться. Была со мной история. Несколько лет назад, Ричи, я сильно выпивал. Сейчас я с этим покончил, но тогда – бывало. Однажды вечером я пришел домой пьяный. Я был женат уже двенадцать лет, у меня было трое чудесных детей. И мы с женой повздорили.
Моя адвокатша перестает строчить и смотрит на него.
– Это все, что я помню, клянусь тебе, – говорит Дейв. Его голубые глаза прожигают меня. – Утром проснулся, жена сидит на кухне. На лицо страшно смотреть, Ричи. Вздулось, распухло. Губа разбита. Под глазами синяки. А я, видит бог, ничего не помню об этом, Ричи, клянусь.
Смотрю на него. А он наклоняется ко мне и сверлит взглядом, словно хочет в душу заглянуть. Оглядываюсь на адвокатшу. На жирного фараона и на того, который в форме. Они все смотрят на меня, и глаза у них как водяная воронка в унитазе.
И в первый раз приходит мысль: «Может, это моих рук дело? Моих?»

9

Нереалистическая природа этих историй (чего не переносят узколобые рационалисты) является важным их компонентом, поскольку делает очевидным, что предмет сказок – это не полезная информация о внешнем мире, но внутренняя жизнь индивида.
Бруно Беттельгейм

– С нашей тетей Тарой что-то не в порядке? – спросила Эмбер.
– Что значит «не в порядке»?
Женевьева, Эмбер и Джози на кухне в «Старой кузнице» пекли шоколадный торт. Зои где-то моталась со своим белым рэпером. Джеку надоело стрелять по крысам, и сейчас он пытался с двадцати ярдов поджечь спички, подвешенные на нитке снаружи двери уличного туалета.
– Она косит и гримасничает.
– Ничего такого она не делает.
– И кожа на ней обвисла, словно лишняя. И она в доме ходит в темных очках.
– Она, конечно, очень худенькая. Хотела бы я быть такой.
– И Зои говорит, что она выглядит как пятнадцатилетняя, что-то с ней не в порядке.
– А ты разбалтываешь. Давай аккуратнее.
– А еще она делает вот так. – Джози полуприкрыла глаза и повела головой, имитируя улыбку.
– Прекратите вредничать, вы обе. По-моему, она очень добра и мила со всеми вами.
– И пахнет она странно, – сказала Эмбер.
– А, это пачулевое масло. Я таким тоже когда-то душилась. Ну-ка пошевеливайтесь.

Во дворе Джек продолжал неудачные попытки поджечь спички издали. Осмотрев дверь, он обнаружил, что пульки застряли в старой мягкой древесине. Дверь выглядела неважно. Он подумал, что ему может влететь от отца за такие вещи. Потом подумал, не выковырять ли пульки перочинным ножиком, пока отец не вернулся с прогулки в Аутвудсе.
Джек был не большой любитель таскаться пешком. Родители за все эти годы много раз брали его с собой в Чарнвудский лес погулять, волокли на Бикон-Хилл или через Брэдгейтский олений парк, обычно в холодину. А до того, как Джек научился ходить, Питер или Женевьева носила его в рюкзачке наподобие тех, в каких носят своих детей индейцы. Он никогда не понимал, чем привлекательно бесцельное хождение. Однажды в споре с отцом заявил: это, мол, все равно что прыгать, не имея перед собой забора или препятствия, или бежать без настоятельной необходимости побыстрей куда-то попасть.
Кроме того, в зыбком пейзаже Чарнвуда маячило слишком много теней. У Джека было раннее воспоминание – настолько раннее, что он порой думал, а вдруг это лишь младенческий сон? Или воспоминание, или сон. Так или иначе, в воспоминании или во сне он сидел в рюкзачке лицом назад на спине Женевьевы, которая шла по лесу. Вокруг – развалы мерцающего темно-голубого сланца, порезанного и расколотого на тонкие слои, так что, вероятно, дело было в Свитленд-Вудсе, через который его много раз гнали в марш-бросок впоследствии.
Отец со старшей сестренкой Зои на спине был немного впереди. Из-за голубых сланцевых скал на Джека смотрели какие-то существа, они показывали на него пальцем и зловеще улыбались. Он чувствовал себя в безопасности в мамином рюкзачке, но все же побаивался тех существ. Он еще едва умел говорить и пытался издавать какие-то звуки, но был зачарован созданиями, выскакивавшими за спиной у бредущих родителей. Он интуитивно понимал, что, если бы сумел предупредить мать или отца, те существа сразу бы исчезли.
Много лет спустя он рассказал матери об этом случае. И Женевьева внушила, что это, должно быть, ему приснилось. Вряд ли кто может запомнить случившееся в двухлетнем возрасте. Но Джек знал: если это и был сон, то цветной. И это осталось в нем: беспокойство, тихое дыхание, источаемые словно самой почвой и вулканическими скалами Чарнвуда.
Не то чтобы он ненавидел это место, но больше никогда не чувствовал себя там спокойно.
Джек решил сделать еще несколько выстрелов по спичкам, прежде чем закончить на сегодня. Все лучше, чем сидеть дома, где полно сестер. Он выбрал позицию ближе к двери и прильнул к прицелу. Он знал: чтобы поджечь спичку, нужно попасть в верхний край головки, а не в центр. Пока ему это не удавалось. Но он поймал в прицел спичку и замер, прежде чем нажать на курок.
В самый последний момент он уловил краем глаза какое-то движение. Рыже-ржавое пятно в дальнем углу сада, полускрытое кустом. Он тут же подумал, что это лиса. Лисы каждый вечер появлялись в саду, интересуясь курятником. Заходила рыжая бестия и спокойно рассматривала курятник и его обитателей, словно перед ней стояла математическая задача, которую можно решить терпением и вниманием к деталям.
Существо снова крадучись двинулось сквозь кусты. Джек перевел ствол ружья, быстро прицелился и выстрелил.
Крохотная пулька попала в цель. Вихрь пыли и шерсти, отчаянный прыжок. Существо несколько раз дернулось и затихло. Отец говорил ему, что из этого ружья лису не убить, но все же Джек соскользнул с крыши гаража и, надеясь на удачу, побежал к своей жертве.
Сперва он не мог ничего найти. Потом – заметил. Комок рыжей шерсти под ветхим деревянным забором, окружающим участок. И на шее – маленький красный ошейник.
– Тварь, тварь поганая!
Он присел возле убитого зверька. Это был симпатичный рыжий кот. Глаза его были широко раскрыты, и он не двигался. Джек попробовал пошевелить его.
– Чертова тварь, чертова тварь!
Это был соседский кот, которого он раз или два видел на их дворе; прелестное существо, пожилая хозяйка которого жила в нескольких домах от них на другой стороне улицы. Джек почувствовал тошноту. Было видно, куда попала пулька, – в голову. И крохотный сгусток крови в кошачьем ухе. Вот же не вовремя угораздило заделаться снайпером!
Джек оглянулся на дом. Вряд ли кто-то видел, что случилось. Он обхватил голову руками, стараясь подавить дрожь глубокого раскаяния. Затем пришел в себя, встал и побрел к пристройке, открыл иссеченную выстрелами дверь и отыскал садовую лопату.
Возвратясь к своей жертве, он принялся рыть насколько мог глубокую ямку, но всего через пару футов лопата ударилась о глину, такую твердую, что звенела, как железо. Опустил кота в неглубокую могилку. Подумал: не снять ли красный ошейник, но решил этого не делать. Потом засыпал землей. Сверху навалил кучу листьев, чтобы скрыть следы работы.
Затем вернулся к пристройке, поставил лопату на место и вошел в дом.

Женевьева смотрела, как Джек сбрасывает ботинки у двери и вешает куртку на перила.
– Ты в порядке, Джек? – крикнула она, все еще занятая девочками и тортом.
– Ну да, – ответил он, поднимаясь к себе.
Смысл ее вопроса был не в том, чтобы узнать, все ли с ним «в порядке», а в том, чтобы сказать ему: «Черт возьми, я почти не видела тебя эти три дня». Но по тону его ответа она поняла, что с ним не все в порядке. Она не отрываясь смотрела на то место возле лестницы, где он только что был, словно там оставался его отпечаток или призрак.
– Ты уверена, что это настоящая тетя Тара? – спросила Эмбер.
– Что вдруг ты это спрашиваешь?
– Ну, я слышала, как ты говорила папе, что ей должно быть столько же лет, сколько тебе. А ей не столько. Значит, это не она, ведь так? Она ведь моложе, разве нет?
– Не будь такой дурочкой. Конечно это твоя тетя Тара.
И Женевьева выложила торт в форму и сунула в нагревшуюся духовку.

10

О дитя, иди скорей
В край озер и камышей
За прекрасной феей вслед –
Ибо в мире столько горя, что другой дороги нет.

У. Б. Йейтс

И он умел замечательно слушать. Как если бы все, что я говорила, было важно. Имело значение. Как и все, что говорил он. Ничего не упускалось и не было пустяком. Мы лежали среди колокольчиков, положив голову на мшистый камень, а в бездонном небе пел жаворонок, и время словно остановилось.
В лесу не было ни души. Обычно в такой прекрасный день в Аутвудсе кто-нибудь непременно гулял, но сегодня мимо не прошло ни одного человека. Я даже не подумала, что это странно.
– У такой очаровательной девушки, – сказал он, – наверняка есть приятель.
– Есть. Но я с ним не очень счастлива.
– Что так?
– Он думает больше о своей музыке, чем обо мне.
– А я люблю музыку и музыкантов. Знаешь, у тебя мог бы и похуже парень быть, чем музыкант.
– Ну, не знаю. По-моему, им просто нравится, когда девчонки пялятся на них. Вот и все.
– Разве это так плохо?
– Для меня да. Хочу быть особенной для кого-то. Не хочу быть с человеком, который засматривается на других женщин.
– Придется как следует постараться, чтобы найти такого парня, – сказал он.
В нормальной ситуации подобное замечание укололо бы меня. Он насмехался над моей наивностью, но при этом так мягко улыбался, отчего вокруг его глаз собирались милые морщинки, что я ничуть не обиделась. К тому же он был взрослый и опытный, и это так привлекало в нем. Он держался со мной очень свободно, Ричи же всегда был очень напряжен, очень несдержан. У Ричи или любого мальчишки в этой ситуации все мысли были бы сосредоточены на том, как забраться тебе в трусики, – чем испортил бы все удовольствие от общения. Хотя я видела, что этого мужчину влечет ко мне, он получал такое удовольствие от нашей встречи, которое передавалось и мне, что казалось, его ничуть не заботит или не интересует, что может последовать дальше.
– А как насчет тебя?
– Насчет меня?
Он прекрасно понимал, что я имею в виду и что хочу узнать, женат он или у него есть подружка. Но поддразнивал меня.
– А ты уже занят?
– Занят? Какое забавное выражение.
– Мы здесь так это называем.
– А я не отсюда.
– Тогда откуда?
– Ну, если не отсюда, то, наверно, оттуда.
Я выдернула травинку и бросила в него.
– А ты хитрец, да?
– Пожалуй.
– Так ты женат?
– Ха-ха-ха!
– Значит, нет?
– Не нашел подходящую девушку. Вот ищу. Когда найду, сразу пойму, что это она.
– То есть ты веришь в любовь с первого взгляда?
– Нет, не верю. Сперва ты должен испытать небольшое волнение.
– Волнение?
И он принялся рассуждать о физических процессах – не самая, должна сказать, романтическая вещь, чтобы заставить биться девичье сердце. Этот предмет не слишком интересовал меня прежде. То есть мы проходили физику в школе, но она меня совершенно не трогала. Он заговорил о столкновении молекул и о том, что лишь определенные столкновения обладают энергией для эффективного соединения, в силу того что лишь некоторые из молекул имеют достаточную энергию в момент удара, чтобы разорвать существующие связи и образовать новые. Затем он взглянул на мое лицо и, наверно, увидел, как я сижу с раскрытым ртом, потому что громко засмеялся, и стал кататься среди колокольчиков, и хохотал как безумный, хватаясь за бока, словно чтобы не лопнуть от смеха.
– Прости, прости, прости, – выговорил он и снова засмеялся.
Я обхватила руками колено и смотрела в небо, пока он не успокоился.
– О боже! – сказал он, переводя дух. – Ты меня уморила! Я имел в виду вот что: ты встречаешь кого-то. Думаешь о нем. Встречаешь его снова, думаешь о нем немного больше, снова меняешься. И так это продолжается. Ты меняешься прямо сейчас. На моих глазах.
– Я – я меняюсь?
– Да. Благодаря встрече со мной.
– Ты высокого мнения о себе, да?
– Может быть. Но знаешь, это действительно так.
И он посмотрел мне в глаза, я – в его, и я поняла: то, что он говорит, – правда, и подумала: «Хочу узнать больше о тебе».
– Когда-то это называлось ухаживанием. – Мне показалось, что в его голосе прозвучала легкая грусть. – В наше время, как это ни прискорбно, такого уже нет. Вы, допустим, встречаетесь на танцплощадке, пять минут третесь голыми животами с одним или одной, потом с другим, другой. Сейчас это значит просто переспать, я же дожидаюсь встречи, предначертанной Небесами.
– Где ты живешь? – поинтересовалась я.
Он неопределенно махнул рукой на запад и сказал, что живет на самой границе графства, и я решила, что речь о границе между Лестерширом и Дербиширом или Ноттингемширом. Он сказал, что там протекает ручей и можно стоять над ним одной ногой на земле одного графства, а другой – на земле другого. Сказал, что живет в доме у озера и что в доме нет ни электричества, ни телевизора, потому что не любит он эти вещи. Предпочитает солнечный свет и лунную дорожку на воде.
– Красиво, – сказала я. – Очень поэтично.
– Может, когда-нибудь придешь посмотреть мой дом, Тара?
– Я не говорила тебе, как меня зовут.
– Говорила.
– Нет.
– Да.
– Не говорила.
Он встал и отошел. Я подумала, что он, возможно, обиделся, но он пошел за своей белой лошадью. Через минуту вернулся с ней, подвел ее ко мне по колокольчикам. Остановился, держа лошадь за уздечку и глядя на меня.
– Так что, хочешь или нет? – спросил он.
– Хочу или нет – что?
– Хочешь или нет увидеть свет на воде?
Я сумела ответить в тон ему:
– Хочу.
Знаю, мне следовало отказаться от предложения. Тогда все было бы по-другому. Не было бы никаких неприятностей. Но в жизни случаются времена, когда дверь открывается и ты видишь проблеск света на воде и знаешь: если не примешь приглашения, дверь захлопнется, и, вероятно, навсегда. Может, ты просто обманываешь себя, думая, что у тебя вообще был выбор; может, ты в любом случае сказала бы «да». Может, отказаться ты не более в силах, чем не дышать. Ты обязательно вздохнешь. Обязательно скажешь «да».
– Тогда садись, – сказал он.
Седла на лошади не было. Просто пыльная красная попона. Он взглянул на меня из-под полуопущенных ресниц и улыбнулся, я встала и подошла к лошади; он бросил поводья и сцепил ладони, чтобы я оперлась на них ногой. И вот я уже сижу на лошади, большие соломенные корзины раскачиваются у моих коленей.
Он повел лошадь по колокольчикам на дорожку для верховой езды. Там, не говоря ни слова, повел через лес. Вскоре дорожка стала немного шире; он остановил лошадь и вспрыгнул на нее позади меня. Потянулся за уздечкой, и я снова почуяла мужской запах и запах конского пота.
Он обхватил меня, положив руку на живот, и меня захлестнуло страшное возбуждение.
– Так тебе удобно? – спросил он.
– Да, – ответила я, – мне удобно.
– Тогда едем.

11

Свидетель попросил впустить его в дом, но Майкл Клири сказал, что дверь им не откроют. На улице они стояли у окна. И слышали, как кто-то в доме говорит: «Глотай, стерва» или «Глотай, ведьма». Когда дверь открыли, свидетель вошел внутрь и увидел, что Данн и трое братьев Кеннеди прижимают миссис Клири к кровати за руки и ноги, а ее муж поит ее отваром трав с молоком, черпая ложкой из кастрюли. Они заставили ее проглотить отвар, и Клири спросил ее: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, скажи, ты – Бриджет Боланд, жена Майкла Клири?» Она раз или два ответила утвердительно, и ее отец задал ей тот же вопрос. После чего Майкл Клири [полагает свидетель] плеснул на свою жену некую жидкость.
Копия судебного протокола в томе 6, номер 4 «Фольклора» (1895)

Передо мной мысленно словно открылась дверь. Большая скрипучая черная дверь. За черной дверью – вероятность, что мой приятель Дейв из Уэст-Мидлендского криминально-следственного отдела прав.
Может, это стерлось из моей памяти. Может, я и вправду что-то сделал с Тарой. Из-за черной двери раздается жуткий звук. Низкий отдаленный вопль, но начинается он с какого-то ощущения в глубине живота и, поднимаясь, становится звуком.
Может, я действительно сделал это. Я был очень зол. Я и раньше терял голову. Однажды вечером мы с Питом выпили по бутылке водки, в один присест, будто старались убить себя. Несколько часов в тот вечер выпали из нашей памяти напрочь. Когда мы очнулись, то были без обуви и без рубашек, все в царапинах, а в волосах мусор, словно мы продирались сквозь кусты. Никто из нас ни черта не помнил. Так куда делось то время? То, что мы делали, должно было остаться где-то в дальнем углу памяти и ждет, когда вспомнится.
Я взглянул и увидел, что все подались ко мне, фараоны и адвокатша, ожидая, когда я заговорю.
– Давай облегчи душу, Ричи, – говорит мой друг Дейв отеческим шепотом. Больше как священник, чем фараон. Любяще. Я едва слышу его голос, заглушаемый воплем. – Уверен, ты хочешь этого, хочешь все нам рассказать. Тебе станет легче. Сознайся.
Вопль из-за этой огромной черной двери внезапно прекращается. И я понимаю, что это дверь тюрьмы. Дверь с лязгом захлопывается.
– В чем? – спрашиваю. – В чем сознаться?
Они откинулись назад. Все четверо, как в танцевальном шоу.
Смотрю на своего так называемого адвоката:
– О чем он говорит? Что хочет услышать от меня?
Она стискивает зубы, прежде чем повернуться к фараонам.
– Думаю, ты сам знаешь, – говорит она. – Но не мог бы сказать прямо? Для протокола.
Печаль и сочувствие сползают с лица моего друга Дейва. Он вздыхает и выглядит очень, очень усталым.
– Ричи, посмотри на меня, пожалуйста. Давай, парень. Посмотри мне в глаза. Ты убил Тару?
– Вы шутите?
– Просто ответь на вопрос «да» или «нет», Ричи, – говорит адвокатша. – Так будет лучше для тебя.
– Ладно. Ответ будет «нет». Теперь я могу идти домой?
– Еще не можешь, – отвечает Дейв.
– Я арестован? – спрашиваю. Насколько понимаю, они не могут держать меня, если я не арестован.
– Он арестован? – спрашивает адвокатша.
– О’кей! – говорит Дейв. – Ричи Галлахер, я арестовываю тебя по подозрению в убийстве Тары Мартин. – Ну и так далее. Все, что ты скажешь. Может быть использовано против тебя. И все такое прочее.
– Вздор! – говорит адвокатша. Это первый раз, когда она вступается за меня. – У вас нет даже тела. Вы не представляете, где находится девушка. Может быть, она сбежала с другим парнем. – Она поворачивается ко мне. – Без паники, Ричи, они не могут долго тебя здесь держать.
– Ну, мы еще не закончили, – говорит Дейв и встает. – Хочешь чаю, Ричи? Думаю, нам всем не помешает чашка чая.
Я отвечаю, что не против выпить чаю.
– А мне отчаянно нужно в туалет, – говорит адвокатша.
– Пошли, покажешь, где тут у вас можно приготовить чай, – обращается Дейв к фараону в форме, который ведет протокол.
Тот озадаченно смотрит на него. Затем на его лице вспыхивает понимание.
– Ах да. Конечно, – говорит он.
И они все быстренько выходят, оставляя меня с жирным ублюдком. Тем, писклявым.
Когда мы остаемся одни, жирный ублюдок поводит носом, сопит и снова оттягивает пальцами воротник рубашки.
– Мы знаем, что это твоя работа.
– Ошибаетесь.
– Просто, сынок, ты кое-чего не знаешь: что бы ты там ни видел по телику, почти фсе  убийства совершаются мужем или любовником. В конце концов всегда так оказывается. Фсегда . Тебе надо слуфаться  Дейва. Он на твоей стороне. – Ублюдок встает. – А я не на твоей.
Он медленно обходит стол.
Я даже не вижу момент удара. Его кулачище впечатывается мне в подбородок, губы и нос одновременно, и, думаю, я отключился, потому что, когда прихожу в себя, я лежу на полу и слышу, как он шипит:
– Поднимай свою задницу, ты, мафенький  поганец, вставай.
Хорошо ему говорить «вставай», а у меня звон в ушах и ноги не держат.
– Не думай, что, если будешь фаляться  на полу, это тебе поможет. Это еще цветочки, ягодки тебя ждут впереди. Считаешь меня мудилой?
– Нет.
– Считаешь.
– Нет.
– Нет, я не мудила, Вичи . Я, понимаешь, скафочник . Я знаю, как работают все скафочки . Потому что слышал их много раз. И знаю, какой верить. Вот одна такая. Удобно сидишь? Ты сделал Таве  ребенка. Она не хочет оставлять его. Ты хочешь оставить. Иногда быфает  наоборот, но чаще всего парень хочет оставить, потому что так может удержать свою девчонку, сечешь, Вичи ? Так что мы заглянули в ее медицинскую кафту . И точно, она была бефеменна . И она рассказывает тебе. А ты не рад.
– Лжешь! – кричу я. – Лжешь!
– Она рассказывает тебе, что избафилась  от ребенка, и у тебя срубает крышу. Срубает совершенно.
– Лжешь! Она бы не сделала этого!
– Это в ее кафте ! Не притворяйся, что не знал!
– Ты долбаный лгун!
Он улыбается:
– Нет, сынок. Я не лгун. Я тут долбаный скафочник . Кто я?
– Да пошел ты!
Тут он берет меня за ворот куртки и поднимает на ноги. Ноги у меня подгибаются, но он держит меня одной рукой. Потом ставит свой громадный начищенный ботинок мне на носок и прижимает мою ногу к полу. Это само по себе не больно, но затем следует новый удар, сильный; я отшатываюсь и чувствую, как рвутся связки в лодыжке, поскольку нога все еще под его ботинком.
На сей раз я ору.
Никто не появляется на крик.
Он подтягивает меня и сажает обратно на стул. Я дышу как загнанный и чуть снова не отключаюсь от боли в ноге.
– Попробуем еще раз. Кто я?
– Ска-а… – задыхаясь, говорю я.
– Не слышу тебя, Вичи .
– Сказочник.
Он отряхивает меня, поправляет воротник и треплет по щеке, будто я плачущий пятилетний ребенок.
– Успокойся, Вичи , – говорит он своим писклявым голосом. – Соберись. Посмотри, в каком ты состоянии.
Он усаживается на стул и улыбается мне. Через несколько минут входит фараон в форме, неся поднос, на котором стоят пластмассовые стаканчики с чаем. Смотрит на меня, затем молча оглядывается на Халка, он явно просек, что произошло. Но ни слова не скажет по этому поводу, я это знаю. Все мы знаем. Он опускает поднос на свой стол, ставит один из стаканчиков передо мной и придвигает к себе блокнот.
Я беру чашку, но руки у меня трясутся, и я расплескиваю чай. Успеваю сделать глоточек. Губы у меня уже распухают.
Из коридора доносится смех. Это Дейв и моя адвокатша развлекаются шутками, возвращаясь в комнату дознания, и как это мне не пришло в голову, что она все время была с ними заодно. Но потом она замечает, в каком я состоянии, видит мои быстро распухающие губы:
– Ради бога!
Дейв наклоняется ко мне, берет меня за подбородок. Он выглядит – или притворяется – разозленным. Поворачивает мое лицо в одну сторону, в другую. Затем смотрит на Халка и орет:
– Прочь с моих глаз! Убирайся.
Халк вытирает пальцем нос и, не говоря ни слова, выходит из комнаты.
Дейв качает головой. Спрашивает:
– Он тебя трогал?
– Разве похоже? – говорю. – Может, это я поскользнулся, когда хотел сесть.
Адвокатша резко прерывает нас:
– Ну хватит! – Дейв, может, ломает комедию, но только не она. Глаза у нее выпучены, на виске пульсирует жилка. – Предъявляйте ему обвинение или отпускайте.
– Я не собираюсь предъявлять тебе обвинение, Ричи. Извини за случившееся. Он действует по старинке, Ричи. Они так привыкли. Слушай, парень, дай мне что-нибудь. Что угодно. Любая крохотная зацепка поможет мне найти ее. Ты знаешь, где она, Ричи. Любую крохотную зацепку. Ее мать с отцом, Ричи, с ума сходят. Им будет легче, если будут знать, что случилось. Ты же понимаешь, да? Я имею в виду, что они очень любят тебя, Ричи. Они были добры к тебе. Как вторые родители, верно? Ты в долгу перед ними. Можешь это понять?
– Я ничего не знаю!
– Хотя бы одну зацепку, Ричи. Помоги себе. Прошу тебя.
И тут я заплакал. Хочу сказать, что ничего такого не делал, но реву, как ребенок. Не оттого, что меня избили, не от этого. Ну, в какой-то мере и от этого, но главное – от мысли, чтó могло случиться с Тарой.
– Это правда? – удается мне выдавить. – Тара действительно избавилась от ребенка?
Дейв кивает: «да». Подается ко мне через стол. Я сижу, опустив голову, и он ласково, но твердо кладет руку мне на шею:
– Успокойся. Продолжим, Ричи. Продолжим. Успокойся. Успокойся. Такова жизнь. Все будет хорошо. Такова жизнь. Ричи, ты обидел Тару?
– Да, – бормочу я сквозь слезы, – да, да, да.
– Это давление, – говорит адвокатша.
Дейв кивает.
– Ричи, там есть камень. В лесу. Большой камень, и бóльшая его часть покрыта оранжевым лишайником и мхом. Ты ведь знаешь этот камень?
– Да. Да.
– Вокруг камня весь папоротник и колокольчики примяты, как будто там лежали двое.
Я рыдаю еще пуще. Боль пронзает меня.
– Это там все произошло, Ричи? Там ты сделал это?
– Да.
Он переводит дух, словно завершил тяжелую работу. Ласково кивает:
– Как ты это сделал, Ричи?
Я недоумевающе гляжу на него:
– Ну как, обыкновенно.
– Что значит – обыкновенно, Ричи?
Он пристально смотрит мне в глаза. Я не могу понять, почему он хочет знать это. Говорю:
– То и значит… обыкновенно…
– Ты должен рассказать, как это: обыкновенно.
Оглядываюсь на адвокатшу. Та, крепко обхватив себя руками, смотрит на меня. Брови ее нахмурены.
– А как еще бывает? – спрашиваю ее.
– Ради бога, он имеет в виду секс, – говорит она Дейву.
Тот моргает и разочарованно смотрит на меня, будто я подвел его.
– Вы там переспали?
– Да.
– А потом, тогда ты это сделал?
– Что? – Я поворачиваюсь к адвокатше. – Сделал что?
Снова смотрю на Дейва, а тот впился в меня взглядом, и выражение у него как у человека, пытающегося открыть замок шпилькой для волос.
– Ричи, на камне в колокольчиковом лесу мы нашли кольцо.
Он показывает мне что-то блестящее. Это колечко, которое я подарил Таре.
– Где вы это взяли?
– Оно было на камне. Лежало там. Ты его положил туда после того, как сделал это?
Я как пьяный, который внезапно протрезвел, выпив галлон кофе.
– Погодите, – говорю, – погодите. Когда я говорю, что сделал это, я имел в виду, что там мы в первый раз были близки. Ничего другого. Возле камня. Год назад. Я не был там в последнее время! – В панике поворачиваюсь к адвокатше. – Объясните ему, что я имел в виду!
– Хватит! – объявляет она. – Все, хватит. Предъявляйте парню обвинение или отпускайте его. Это явное давление.
Дейв показал рукой: мол, путь к двери свободен. Джулия Лэнгли собирает ручку и записи и встает:
– Пошли, Ричи.
Я следую за ней. Дейв даже не смотрит на меня. Он глядит на стену так, будто очень устал. Очень устал и очень опечален.
В коридоре стоит жирный поганец и злобно косится на меня. Коридор узкий, и нам приходится буквально протискиваться между стеной и его громоздкой фигурой.
– До сковой вствечи, Вичи,  – говорит он своим писклявым голоском. – Очень сковой .

12

Сказки повествуют о деньгах, замужестве и мужчинах. Это руководства к действию, передающиеся от матерей и бабушек дочерям, чтобы помочь тем выживать.
Марина Уорнер

Это было счастливейшее время в моей жизни. Я сидела на красивой белой лошади, чувствовала его позади себя, его дыхание на шее и ток влаги у себя внутри, словно утекало все, что случилось со мной прежде. Я не имела ни малейшего представления о том, куда он меня везет. Меня это совершенно не волновало. Я доверяла ему, знала, что если ошибаюсь, если он совершит что-то дурное по отношению ко мне, значит я плохо разбираюсь в людях. Но я считала, что вижу его насквозь, все его намерения, и меня это устраивало.
Вскоре мы свернули с узкой тропы в колокольчиковом лесу на дорожку для верховой езды, которая вела на луг. Луг был окаймлен деревьями, обезумевшими, пьяными от аромата сон-травы. По лугу тек искрящийся ручей. Лошадь напилась из него и двинулась дальше неторопливой поступью, и шла так, казалось, часами, прежде чем мы с ним перекинулись единым словом. Хотя солнце почти неподвижно стояло в небе. Я, грезящая, вялая, сонная, сидела на спине лошади, поддерживаемая надежной загорелой рукой, и упиралась коленями в корзины.
– Что в этих корзинах? – спросила я сквозь дремоту.
– Цветы.
– Зачем они тебе?
– Мы едим их.
Я хихикнула над его шуткой. Затем закрыла глаза и отдалась мягкому покачиванию лошадиной спины.
Какое-то время спустя и просто чтобы напомнить себе, что еще способна говорить, я пробормотала:
– Скоро мы приедем?
– Когда завечереет, – ответил он. – Тогда прибудем на место.
Сейчас я часто думаю об этом, но тогда даже не задавалась таким вопросом, настолько мне было хорошо. Мы ехали еще какое-то время, и тут я вспомнила, что он знает, как меня зовут, а я не знаю его имени.
– Ну-ка, скажи.
– Ах, имена. У нас говорят, что если сможешь назвать что-нибудь, то приобретешь над этим власть.
– Что за глупость.
– Разве глупость? Если можешь назвать что-то, значит можешь поместить это в коробку и закрыть крышку. Коробку того или иного рода. Если не сможешь назвать, оно бегает на свободе. Разве не так?
– Как ты узнал, что меня зовут Тара?
– Это было очень странно. Я увидел, как ты сидишь у золотой скалы в колокольчиковом лесу, и твое имя само вдруг возникло у меня в голове. Тихий голос произнес «Тара» и «небесное дитя». Что ты об этом думаешь?
Я попыталась представить, как зовут его, посмотреть, не возникнет ли что и у меня. Выбросила все мысли из головы и ждала, что вот-вот зазвучит шепот. Я была уверена, что услышу его. Но ничего не произошло.
– Не трать понапрасну время, не пытайся повторить этот трюк, – засмеялся он. – Потому что я от такого предохраняюсь.
– Тогда почему ты просто не скажешь, как тебя зовут?
Он посерьезнел:
– Я могу сказать тебе имя. Могу придумать любое, и ты не поймешь, настоящее оно или нет. Там, где я живу, у нас у всех есть тайное имя. Оно известно только клану, что-то вроде того.
– Клану?
– Клану. Племени. Называй как хочешь. Но в любом случае это имя, если его тайна остается в племени, обладает могуществом. И если ты узнаешь чье-то имя, то, говорят (хотя не уверен, что соглашусь с этим), это, мол, дает тебе власть над ним.
– Это безумие. Я куда-то еду на лошади с человеком, который даже не назовет свое чертово имя.
– О, я скажу. Обязательно. Но пока потерпи, потому что мы сейчас поедем немного быстрей, не то пропустим переправу в сумерки.
Я предположила, что он имеет в виду переправу через реку, может Соар или Трент, в Дербишир или в Ноттингемшир. Я не представляла, где мы находимся, но, если мы будем переправляться не по мосту, а как-то иначе, то-то будет брызг. Я никогда не переезжала на лошади широкую реку по воде и собиралась спросить у него. Но не успела; прянув ушами, лошадь перешла на легкий галоп, и мы помчались вперед по изумрудно-зеленому лугу.
Это было восхитительно.
Он был замечательный наездник. С детских лет меня учили ездить верхом, и несколько лет я бесплатно каталась на пони в обмен на обязанность водить верховые экскурсии по уик-эндам. Так что умела ездить верхом, и ездила хорошо, но с седлом и стременами; он же был на одной волне с лошадью, и волна эта подхватила его, лошадь и даже меня.
Мы пересекли луг и поскакали вверх по холму. Ветер развевал мои волосы, белая грива лошади вспыхивала белым золотом в лучах заходящего солнца. Мы перенеслись через изгородь, ручей, через упавшее дерево. Бешено гремели копыта по сухой траве, отчаянно колотилось сердце, и билась мысль: «Это ужасно это ужасно я влюбляюсь в этого человека и не знаю куда скачу».
Достигнув вершины холма, лошадь замедлила бег, а затем он резко натянул поводья, так что последние несколько ярдов та прошла мелкой рысью. Животное бурно дышало, потому что это был добрый долгий галоп. Сумерки опускались на наши плечи, и небо заволокла жуткая синяя чернота. Поднявшись на вершину холма, мы успели увидеть на западе последние красные полоски солнца, напоминавшие какие-то обрывки на горах, которых я не узнала. Мы перевалили через вершину, и лошадь, выбирая путь среди камней, стала спускаться к лесу, темнеющему впереди. Лес не походил на колокольчиковый, который мы покинули. Он был гуще и темней, однако лошадь и ее хозяин вели себя настолько уверенно, что у меня ни на секунду не возникло сомнения в том, что они знают дорогу.
– Когда же будет переправа? – наконец спросила я.
– Переправа? О, да мы уже переправились.
– Переправились? Когда?
– Недавно.
Я не помнила никакой переправы. И спросила его снова.
– Боже правый, женщина, ты задаешь слишком много вопросов!
Только когда мы выезжали из леса – солнце полностью скрылось, и вставала луна, – я поняла, что этим вечером не попаду домой. Не то чтобы я хотела повернуть назад, но неожиданно забеспокоилась о маме с папой – они будут так встревожены моим отсутствием. Нужно было как-то сообщить им о себе, и я решила, что, как только встретится какой-нибудь дом в этом отдаленном месте, постучусь в дверь, сообщу хозяевам номер телефона и попрошу позвонить моим родителям и сказать, что со мной все прекрасно.
Луна зашла за облака, и мы выехали из леса, но домов перед нами не было, только темный песчаный берег. Кристаллики песка мерцали в полусвете, как электрические искры. Я изумилась. Не могла поверить, что мы оказались так далеко на востоке или западе, но в ответ на мое замечание он сказал, что это не море, а озеро. Я всмотрелась в темноту, пытаясь различить дальний берег. Утром, сказал он, утром я смогу увидеть все озеро. И правда, я видела крохотные огоньки, горящие там и тут на воде, и подумала, что это отражения огней в домах на противоположном берегу.
Вода была спокойна, словно на поверхности разлилась нефтяная пленка, приятно пахло илом и водорослями. Примерно полмили мы проехали шагом вдоль берега, пока перед нами не возникла темная ветхая громада.
– Слушай, я живу здесь вместе с другими, но сейчас там никого не должно быть.
Лошадь остановилась. Он спрыгнул на землю и помог спуститься мне. Во всем, в каждой мелочи, он вел себя со мной по-рыцарски. Поначалу я думала, что это игра с целью ко мне подладиться, но это была не игра, это было у него в крови. Он коротко улыбнулся мне и повел кобылу в небольшую конюшню, пристроенную к дому. Я последовала за ним. В конюшне он снял с лошади попону и повесил на перекладину. После чего взял скребницу.
– Позволь мне, – сказала я, забрала у него скребницу и принялась чистить лошадь.
Он внимательно наблюдал за мной:
– Умеешь обращаться с лошадьми.
– Да.
– Женщина, умеющая обращаться с лошадьми. Будь моей женой.
Я рассмеялась, но, обернувшись, увидела, что он не улыбается. Я закончила чистить лошадь и провела рукой вниз по ее ноге, легко надавив на щетку, и животное охотно показало мне копыто.
– Но она не подкована, – сказала я.
– Я не езжу по дороге, – пренебрежительно заметил он. – А те ковали, что вокруг, они как цыгане. Ладно, идем в дом.
М-да, это был тонкий намек.
В доме не было электричества.
– Оно нам даром не нужно. Оно сводит человека с ума.
Иногда я не знала, шутит он или нет.
– Может, сводит, а может, нет, – возразила я, – но по крайней мере видишь, куда идешь.
– У нас есть свет.
На кухонном столе стояла старомодная латунная масляная лампа. Он зажег фитиль и подкрутил латунное колесико, чтобы пламя стало повыше, затем зажег вторую, которую отнес в гостиную; это я так подумала, что там гостиная, но в комнате вдоль стен лежало два матраса с длинными тонкими подушками, заменявшие постели. Стены были увешаны картинами, резьбой по дереву и музыкальными инструментами – необычными музыкальными инструментами, словно собранными в разных экзотических странах. Я мгновенно подумала о Ричи, но так же мгновенно забыла о нем.
Но паутина! Даже в полутьме можно было различить паутину, протянувшуюся между некоторыми картинами и инструментами на стенах. По крайней мере, подумала я, это означает долгое отсутствие здесь женской руки.
Я огляделась в поисках телефона. Я уже придумала историю, какую расскажу маме с папой: как встретила старинную подругу, родители которой расположились в своем доме-фургоне возле моря. Я собиралась рассказать, что мы отправились туда неожиданно, под влиянием момента. Уверена, я бы соврала, не запнулась.
– Что ты ищешь?
– Ищу, где у тебя телефон.
– Телефон?
– Надо позвонить родителям. Они будут волноваться, если не позвонить.
– Тут нет телефона.
Сердце у меня упало.
– Нет телефона? Как это вообще может быть, что нет телефона?
– Прости. Мы отказались от всяких таких штучек.
– Неужели во всей деревне нет? Должен же быть хоть один телефон!
– Деревне? Никакой деревни тут нет. Послушай, это так важно?
– Конечно! Мне надо сообщить им, что со мной все хорошо.
– Тара, сколько тебе лет, дорогая?
– Пятнадцать, скоро будет шестнадцать.
Лицо его исказилось.
– Пятнадцать! Пятнадцать! Теперь я все понимаю. Да, проблема. Вот те на! – Человек, который выглядел таким бодрым и молодым в колокольчиковом лесу, теперь неожиданно показался усталым и измученным заботами. – Я не должен был привозить тебя сюда. Это моя ошибка. Был околдован.
Околдован. Не мной ли, имел он в виду? Но меня больше интересовала практическая сторона ситуации.
– А в каком-нибудь из других домов нет телефона? На той стороне озера.
– Нет. Ни в одном. Я уже говорил: мы не признаем все эти вещи.
– Но как вы передаете сообщения? То есть на расстояние.
– Письмами. Из уст в уста.
– О боже!
– Мне придется отвезти тебя обратно, да? – печально спросил он.
Я раздумывала о том, что лучше. Скакать обратно в темноте – даже если это возможно, – чтобы приехать часам к четырем утра, или переночевать здесь, а вернуться днем и расплатиться сразу за все. И в том и в другом случае мне крепко достанется, когда вернусь домой.
– Ты можешь скакать в темноте?
– Такое возможно. Почему ты спрашиваешь?
– Потому что, наверно, придется отправиться немедленно.
– Немедленно? – вскричал он. – Мы не можем отправиться немедленно. Не сможем переправиться этой ночью!
– А когда сможем?
Он вздохнул и взглянул на меня, словно только сейчас увидел меня впервые. Грустно покачал головой, затем схватил лампу и подошел с ней к шкафу. Шкаф был полон старинных книг и свитков карт, древних, как в капитанской каюте огромного парусника. Достав одну, он отнес ее к столу. Я видела, что она начерчена не на бумаге, а на красивом кремовом пергаменте. Он развернул ее и прижал один конец лампой. И, придерживая другой конец рукой, углубился в карту.
Я разглядела прекрасные рисунки от руки, изображающие фазы луны. По углам карты – изящные полутоновые наброски ангелочков, олицетворяющих четыре ветра и, надув щеки, нагоняющих бури. Загадочность карте придавали и колонки цифр, выведенных тушью. Он пробежал пальцем по цифрам.
– Вот, – сказал он. – Это ближайшая дата, когда можно будет переправиться.
– Когда это будет?
– Через шесть месяцев.
Вот так я осталась там и пробыла с ним, пока не истекли шесть месяцев. И при первой возможности вернулась. Это произошло перед Рождеством. И оказалось, что для всех вас прошло двадцать лет.

13

В восемнадцатом веке отношение к Уильяму Шекспиру изменилось и его стали воспринимать как гения-дитя, саванта – ученого идиота, частью потому, что он нарушил правила Трагедии, но также и потому, что он написал свои пьесы до установления какого-либо согласия в культуре относительно того, что доказуемая реальность безусловно говорит больше нашему опыту о мире, в котором мы живем, нежели может сказать любой миф, сказка или выдумка.
Джон Клют

В окно столовой Эмбер увидела, как во двор въезжает отцовский потрепанный пикап.
– Папа вернулся! – крикнула она.
– Тара с ним? – поинтересовалась Женевьева.
– Нет. Погоди. Вид у него злой.
– Правда?
Женевьева бросилась в столовую и уставилась в окно. Она полдня готовила и пекла. Тара была приглашена к ним на чай. Предполагалось, что это будут семейные посиделки, на которых все смогут познакомиться с Тарой без надзора Делла и Мэри, без их комментариев и контроля за каждым словом и каждым ответом на каждое слово. Между тем выражение лица Питера читалось так же легко, как заголовок таблоида.
– Ох!
Она открыла ему дверь. Он поднял бровь и протиснулся мимо нее в прихожую.
– Видел тетю Тару? – спросила Эмбер.
– Еще бы!
Питер снял куртку. Затем сбросил ботинки и попытался вложить их в переполненную корзину для обуви, но они упали на пол. Он вздохнул, сделал еще попытку, но безуспешно.
– Мне нравится тетя Тара, – сказала Джози, – пускай даже она непонятно пахнет.
– Это хорошо, – кивнул Питер. – А пахнет она пачулевым маслом. А теперь не переберетесь ли вы все в гостиную, пока я тут поболтаю с вашей мамочкой?
– Я хочу послушать, – сопротивлялась Джози.
– Тебе это не интересно.
– Нет, интересно! – закричала та. – Интересно. Правда, Эмбер? Правда интересно?
– Живо!
Питер не очень часто говорил в таком тоне, поэтому сейчас дети поняли, что лучше бы и вправду убраться поживее. Он вошел в кухню, достал из буфета бутылку коньяка и отвинтил крышку. Налил себе умеренную дозу.
– Хочешь?
– Нет, – ответила Женевьева, закрыв за собой дверь и привалившись к ней спиной. – Где она?
– Я погнал ее обратно к маме с папой.
– Погнал?
Питер присел к кухонному столу, глотнул коньяка. Поставил стакан:
– Нет, ну ни хрена себе!
– Даже так?
– Я отвез ее к маме с папой и сказал папе, чтобы он попросил ее повторить историю, которую она рассказала мне. Затем сказал, что, если ему захочется удавить ее, с удовольствием вырою ей мелкую могилу.
– У-у-у!
– Вот те и у-у-у.
Женевьева открыла дверь, чтобы убедиться, что никто не подслушивает с другой стороны. Закрыла дверь и подсела к Питеру:
– К этому все и шло, правда?
– Не настолько же.
Женевьева не просила его объясниться. Подперев подбородок, она терпеливо ждала, когда он сам будет готов рассказать ей.
– Ее похитили фейри.
Она моргнула и уставилась на него долгим взглядом. Он кивнул.
– Значит, фейри?
– Она пару часов рассказывала мне свою историю, но в конечном счете свелось все к этому.
– И что ты сказал?
– Я сказал: «О, если это все, что случилось, не беспокойся, теперь ты вернулась, целая и невредимая, и сегодня вечером мы угостим тебя лазаньей».
– Пожалуй, я тоже выпью. Отметим существование маленького народца.
– О, они не маленькие.
– Правда?
– Да. И у них нет крылышек. И можно спутать их с обычными людьми. Вероятно.
– Знаешь, меня серьезно тревожат гены семейства, за одного из членов которого я вышла замуж. И чем это закончилось?
– В определенный момент я отвел ее в машину, затолкал внутрь и повез обратно к маме с папой. За всю дорогу ни слова. Та еще поездка.
Дверь распахнулась, и вбежала Джози, держа во рту мокрый палец.
– У меня зуб шатается! – закричала она, трогая пальцем крохотный клык во рту.
– Подойди, я посмотрю, – сказала Женевьева. – Когда он выпадет, мы положим его под подушку.
– Обязательно, – заметил Питер. – Мы скажем тете Таре, чтобы она предупредила своих друзей.
Джози приблизила рот к лицу Питера и пошатала зуб. Он налил себе еще коньяка и взъерошил волосы дочери.

Ричи, в длинном старом халате, открыл дверь Питеру.
– Второй раз являешься за последние два дня. Соседи начнут сплетничать.
На крыльце стояла бутылка молока. Питер поднял ее и вошел. Ричи закрыл за ним дверь.
– Дерьмово выглядишь, – сказал Питер. – Кофейком угостишь?
– Завари сам. Погано себя чувствую.
Ричи тяжело опустился на диван и закурил сигарету. Питер поставил молоко в холодильник, обратив внимание на то, что в нем ничего нет, кроме банки джема и еще одной бутылки молока, наполовину пустой. Он залил чайник, включил конфорку газовой плиты и быстро оглядел кухню. Все это напомнило ему квартиры, которые он, бывало, снимал с другими парнями, когда учился в университете. Похоже, Ричи за все то время никуда особо не сдвинулся.
– Сахар?
– Побольше, – ответил Ричи. – Не меньше трех ложек.
Питер ждал, когда закипит чайник. Уголком глаза приметил, как что-то метнулось под холодильник. Он сделал две чашки растворимого кофе и, морщась, засыпал Ричи сахар ложку за ложкой. Затем отнес кофе в общую комнату, где Ричи развалился на кожаном диване, водрузив босые ноги с обломанными ногтями на боковой валик.
– Крепко поддал, что ли?
– Нет.
– Точно? Видок у тебя как с тяжелого похмелья. – Питер отодвинул гитару, чтобы можно было сесть в кресло.
– Голова раскалывается. Глаз не могу сомкнуть.
– Эскулапам нашим показывался?
– Нет. Да это всего пару недель как началось. – Он отхлебнул кофе, и лицо его исказилось.
– Рано или поздно ты захочешь увидеть Тару. Даже если не захочешь, она грозит сама заявиться к тебе. Я подумал, надо бы предупредить тебя, в каком она сейчас состоянии. Дурная она. Я имею в виду, с головой у нее не в порядке.
– Да всегда было.
– Не настолько.
Питер коротко пересказал ему историю Тары. Решил: подробности Ричи узнает от нее самой.
Ричи поднес сигарету к губам, обдумывая услышанное:
– Так что, это у вас вроде как наследственное?
– Что?
– Вспомни Пака.
Питер сконфуженно поскреб затылок. Затем выпрямился в кресле и уперся руками в колени.
Когда мальчишки организовали свою группу, на бас-гитаре у них играл Гэвин. Хорошо играл. Во всяком случае не сбивался с задаваемого Питером ритма, в отличие от семерых других басистов, что прошли через их группу. Группу взяли на фестиваль в Гластонбери, дав им возможность выступить на одной из малых сцен в крайне неудобное время, но тогда для них это было все равно что попасть к королевскому двору. В Гластонбери после того, как они отыграли свою программу и пребывали в состоянии эйфории, Гэвин познакомил их с привлекательной женщиной неопределенной национальности. Женщина, назвавшаяся Лейлой, положила в рот Питеру какую-то неизвестную таблетку. Питер с готовностью открыл рот и высунул язык, принимая таблетку, так что нельзя сказать, будто его обманули.
Спустя четыре часа Питер заявил, что его имя теперь Пак и он отправляется на Авалон. Он очень хотел, чтобы Лейла, которая так любезно даровала ему таблетку, присоединилась к нему. Гэвин, у которого были свои виды на Лейлу, возражал. Питер встал против него и зарычал. То есть не просто закричал. Он рычал жутко, как лев, так что затряслись соседние палатки. Обкуренная фестивальная публика повыскакивала из своих палаток, вытаращив глаза, посмотреть, кто или что издает такой рык. Так что Питер зарычал снова. Гэвин благоразумно ретировался. Львиный сотрясающий землю рык произвел на Лейлу такое впечатление, что она встала и заявила: мол, идет с ним на автобус до Авалона, билеты уже купила.
И Питер с Лейлой удалились, держась за руки. Неделя прошла, прежде чем Питер вернулся в Энсти, категорически отказываясь обсуждать, где он был.
– Мы потеряли хорошего басиста, – сказал Ричи, – насколько я помню.
– Это другое, – ответил Питер. – И она не слишком вразумительна в отличие от меня.
Ричи расхохотался. Зловредно, хрипло.
– Как она выглядит?
– Знаешь, при определенном свете как будто и не изменилась. То есть вообще ни капельки. Но когда посмотришь на нее при другом освещении, она кажется вроде как… затянута паутиной. В голове у нее какая-то муть, в этом все дело. Эй, что с тобой?
Ричи весь сморщился:
– Голова раскалывается. От кофе, что ли.
Питер рассказал Ричи, что Тара спрашивала его адрес, не зная, что ее давний кавалер живет в старом родительском доме, но он, Питер, не проговорился. Хотел, мол, сперва убедиться, что Ричи готов к встрече с ней. Но это явно лишь вопрос времени, и она узнает сама, где Ричи живет, и, если в ней осталось хоть что-то от прежней Тары, ничто на свете не помешает ей прийти и высказаться.
Они немного поговорили о музыке Ричи. Об его переменчивой карьере. Тот раскопал в завалах компакт-диск со своим последним альбомом. Судя по сопроводительному вкладышу, отпечатанному на принтере, это был фактически самопальный проект, и Питер спросил себя, как сгорел такой талант. Раньше Питер тоже играл, но он всегда понимал, что его способности никогда не позволят достичь высших высот. А вот Ричи это было дано. Для Питера игра была лишь хобби, порой он мог целый год не расчехлять палочки. Зои чаще тренькала на гитаре, чем он усаживался за свои барабаны. Игра была частью его юности; он забыл все свои честолюбивые планы, словно детское увлечение.
Ричи же был другим. В прежние времена он горел этим. Яростный, упорный, вызывающий, как многие, но у него вся та ярость воплощалась в свежую мелодию и сильные, простые тексты. У него должно было получиться, он должен был совершить прорыв. Но что-то произошло, что заставило его отклониться всего на один градус от траектории полета, который определила ему природа. И его талант вспыхнул во тьме и исчез во тьме.
Несколько лет Ричи подрабатывал сессионным гитаристом, но все заглохло, когда он пару раз не явился на запись. Миллионеры – поп-звезды могли вести себя как последние засранцы и пьяными вылезать на сцену, но музыканты-работяги – настоящие музыканты – жили не очень-то рок-н-ролльно. Часами репетируешь, играешь ради денег, а отработав, считаешь гроши, как любой офисный или заводской трудяга. Ричи соглашался, что с карьерой ничего не вышло, но подчеркивал: он продолжает писать песни, хоть прошло двадцать лет, а это кое-что значит.
– Я страшно извиняюсь, что мы тебе не поверили, Ричи. Прости!
Ричи неопределенно махнул рукой, но рука у него при этом дрожала.
– Это старая боль. Я был зол, признаю.
– Это непростительно. То, что мы сделали.
– Слушай, в то время все подозревали меня. Это было единственное разумное объяснение. Тогда, знаешь, был момент, на допросе в полиции, когда я сам засомневался: а может, я действительно убил ее? Они почти выдавили из меня признание. Ты знал об этом?
Питер лишь кивнул. Он чувствовал глубокий стыд. Из-за недостатка веры он потерял лучшего друга в жизни и знал, это были громкие, злые часы, которые нельзя ни пустить задним ходом, ни заглушить.
– Как-нибудь я увижусь с Тарой, – сказал Ричи. – Обязательно. Есть еще одна вещь, с которой ты можешь помочь мне. Я хотел бы увидеть твоих маму с папой. Чтобы просто посмотреть им в глаза, Пит. Молча, ни одного жестокого слова. Для меня это в прошлом. Но просто посмотреть им в глаза, как бы говоря: видите, я сказал вам правду.
– Мы бросили тебя, – сказал Питер. – Бросили тебя одного.
– Могу сказать, это было тяжело. Твои мама с папой были ближе и добрее ко мне, чем мои собственные родители. Ты это знаешь. Мне было тяжело.
– Постараюсь помочь. Слез будет много.
– Я не боюсь слез, – проговорил Ричи. – Больше не боюсь.
Питер поднялся, собираясь уходить.
– Все-таки сходи к врачу насчет головной боли, – напомнил он.
Ричи поднял руку, чтобы попрощаться ударом ладони о ладонь. Питер схватил ее и крепко стиснул. У двери обернулся:
– Кстати, у тебя мыши на кухне.
Сев в машину, он проехал с милю. Затем остановился на усыпанной листьями обочине, выключил мотор и заплакал.

14

Клири сказал: «Облейте ее». Мэри Кеннеди, пожилая женщина, мать миссис Берк, принесла какую-то жидкость. Жидкость несколько раз плеснули на Бриджет Клири. Ее отец Патрик Боланд присутствовал при этом. Уильям Ахерн, описываемый как трепетный юноша шестнадцати лет, держал свечу. Бриджет Клири сопротивлялась, кричала: «Оставьте меня!» Затем Симпсон увидел, как ее муж напоил ее чем-то с ложки; после этого мужчины десять минут силой удерживали ее, а один из мужчин закрывал ей рот рукой, чтобы та не выплюнула жидкость. Мужчины с каждой стороны постели все это время держали ее извивающееся тело и кричали: «Изыди, ведьма! Вернись, Бриджет Боланд, во имя всего святого!» Та ужасно кричала.
Краткое изложение судебного протокола (1895)

В тот день после допроса в полиции Ричи, выйдя из участка, направился не домой, а к Мартинам. Открыла ему Мэри.
– Они считают, что это я, – сказал Ричи, дрожа на пороге. – Полиция считает, что это я.
– Что ты сделал со своим лицом?
За спиной Мэри появился Делл:
– Заходи в дом, Ричи, давай заходи.
Он с трудом переступил через порог. Распухшая лодыжка сильно болела. Они усадили его за стол на кухне и заставили выпить чаю, хотя к этому времени губа вздулась так, что, как ни старайся прихлебывать аккуратнее, чай вытекал на подбородок.
– Они тебя отделали, Ричи? – спросил Делл.
– Что ж это такое? – возмутилась Мэри. – У них нет на это никакого права. Никакого.
Делл захотел узнать, чем кончилось в полиции, и Ричи ответил, что, думает, он еще на подозрении. Ричи спросил Делла, не мог бы тот поговорить с полицией, объяснить, что они ошибаются, и Делл пообещал исполнить просьбу. Это абсурд, сказал он. Абсурд. Ричи поинтересовался, где Питер, и они сказали, что он в Аутвудсе. Официальные поиски прекращены, но он не теряет надежды найти какие-нибудь следы.
– Поеду туда и присоединюсь к нему.
Делл взглянул на Мэри.
– Ричи, – сказал Делл хмурясь, – ты все рассказал нам? Ничего не упустил? Никакой мелкой детали, которая подсказала бы нам, где она может быть? Или в каком она душевном состоянии.
Ричи помотал головой.
Конечно, была одна вещь, о которой он не мог говорить. Он допускал, что довольно скоро полиция сообщит Мартинам о беременности Тары и сделанном ею аборте. Непременно. Он сам едва не проговорился, но помешало сильное чувство самосохранения.
Он частично сделал это из эгоистических соображений, понимая, что Мартины почувствуют себя преданными, что он ощутит на себе гнев Делла и презрение Мэри. Время говорить им об этом было неподходящее. Исчезновение Тары подкосило их. За одну ночь они превратились из уверенных, полных сил, уравновешенных родителей в людей болезненных, бессильных, престарелых и потерянных. Величественное здание их семьи лежало в развалинах. Ричи казалось, что Делл и Мэри будто заиндевели, и это было хуже всего.
Они разговаривали, обсуждали с ним самые мелкие детали. Он признался, что они с Тарой поспорили, но, когда от него потребовали подробностей, сказал, что они просто разошлись во мнениях: пойти куда-нибудь или остаться дома. Ричи хотелось выйти; Тара была за то, чтобы остаться.
Это была мерзкая ложь, учитывая подлинные причины ссоры, но настолько простая и прозаическая, что, похоже, убедила родителей Тары.
Вскоре он объявил, что собирается поехать в Аутвудс помочь Питеру в поисках. Он понимал, что должен рассказать Питеру о беременности Тары, понимал, что должен сообщить об этом хотя бы одному члену семьи, пока этого не сделала полиция.
– Правильно, – сказала Мэри. – А я иду в церковь. Давно я не стояла на коленях, и единственное, о чем могу думать, – это прямо сейчас пойти помолиться. Ты со мной, Делл?
– Нет, Мэри. Нет.

Итак, Ричи оставил их в разногласии относительно обращения о помощи свыше и поехал домой. Он действительно собирался поехать в Аутвудс, найти там Питера и присоединиться к нему в бесплодных поисках под кустами, в лощинах и за поваленными деревьями: там уже все прочесала полиция, но ничего не нашла.
Но не поехал. Вернувшись домой, он не застал отца. Видимо, тот потягивал пенный янтарный эль с закадычными дружками в трактире «Кучер и кони». Ричи посмотрел в зеркало на раздувшуюся губу. Под носом виднелась засохшая кровь, болели зубы, к которым здоровенный кулак припечатал губу. Он принял душ, стараясь смыть ощущение грязи, налипшей в полицейском участке. Долго стоял под струями, прислонившись синюшной щекой к прохладному кафелю, пока горячая вода текла по спине.
Так он потерял час или около того.
Он оделся, спустился в гостиную и в безысходном отчаянии тяжело опустился на диван, в поврежденных связках ноги пульсировала боль. Потом забылся тревожным сном, а когда очнулся, было слишком поздно думать о возвращении в Аутвудс.
Он недолго посмотрел телевизор, потом лег спать, но лежал с открытыми глазами, думая о Таре. Он вынужден был признать, что, очень возможно, Тара мертва. Он не верил – в отличие от полиции, – что она там, в лесу, гниет под землей и листьями. Скорее всего, ее затащили или заманили в машину и куда-то увезли. Это значило, что ее изнасиловали, а если так, то ее где-то выкинули из машины или убили, но если же выкинули, то к этому времени она дала бы о себе знать. Был и немыслимый вариант: кто-то продолжает держать ее в плену.
Ужасней всего, что было невозможно ничего предпринять. Он знал, что мог бродить по лесу, как Питер, заглядывая под каждый лист или желудь. Но можно было потратить время с большей пользой, опрашивая людей о машинах, виденных ими в том районе в момент исчезновения Тары. Он был в бешенстве оттого, что полиция допрашивала его, вместо того чтобы заниматься именно этим. Утром он скажет им это: отправится в участок и научит выполнять свою работу.
Где-то после полуночи его разбудил шум: кто-то, спотыкаясь, вломился в дом. Это был отец. Раздался крик: «Ричи! Ричи!» Но Ричи предпочел не отвечать. Затем в доме воцарилась тишина. Когда отец, шатаясь на нетвердых ногах, возвращался из трактира, он просто засыпал мертвецким сном на диване.
Утром Ричи поздно выполз из постели. Отец уже потащился на работу, и он остался в доме один. Он лениво сидел в футболке и шортах, ничего не соображая. Он держал в запасе четверть унции каннабиса, принадлежащего ему и Питеру, завернутого в серебристую фольгу и спрятанного под матрасом. Ричи всегда хранил травку у себя, потому что у его отца не было шанса наткнуться на сверток, тогда как Мэри всегда прибиралась в комнате Питера – это был ее эффективный способ приглядывать за сыном. Однажды она нашла у него маленький пакетик таблеток ЛСД и захотела узнать, что это такое. Питер сказал, что это освежитель дыхания. Та поинтересовалась, для чего ему освежитель. Питер ответил: чтобы дыхание было свежим. На что Мэри довольно возмущенно сказала, что надеется, он не имеет привычки целоваться со случайными девчонками. Питер успокоил ее: мол, конечно не имеет.
Ричи склеил слюной два листочка сигаретной бумаги, накалил каннабис, прежде чем раскрошить его на табак. Затем закурил и взял в руки свой «гибсон». Это была красивая гитара с глубоким звуком и сверкающими струнами, которую он смог купить только ценой больших жертв. Он взял несколько аккордов, пытаясь выразить словами тоску по Таре, но боль была слишком свежа, слишком садняща. Наконец травка приглушила боль в лодыжке. Он прилепил догорающий конец самокрутки между струнами на головке гитары, как делал один знаменитый музыкант, которого он видел на концерте.
Утро принесло облака. Он скрутил еще косячок. Продолжая наигрывать, он случайно глянул в окно и увидел чье-то лицо. Лицо пристально смотрело на него. Он даже вздрогнул. Лицо, похоже, было знакомо.
Это Питер разглядывал его в окно.
Ричи отклеил окурок, встал и потащился к двери.
Питер прошмыгнул мимо него в дом.
Когда Ричи прошел за ним в общую комнату, он сказал:
– Вообще-то, здороваться надо!
– Куришь нашу травку? – спросил Питер.
Ричи протянул сигарету:
– Хочешь?
– Нет настроения. Мою сестру похитили или убили, и у меня нет никакого настроения балдеть, Ричи.
– Хорошо. – Ричи держал дымящийся окурок в руке, не зная, чтó в свете этого замечания правильнее: загасить его или оставить догорать. Он сделал затяжку и положил окурок в пепельницу. – Присядешь?
Питер смягчился. Сел и взял в руки «гибсон» Ричи, легко прошелся большим пальцем по струнам.
– Я не отступлюсь.
– Молодец.
– Мама с папой говорят, ты вчера обещал поехать в Аутвудс. Обещал приехать и помочь искать.
– Собирался, Пит. Не получилось.
Пит стиснул шейку грифа:
– Они сказали, что ты обещал.
– Я хотел.
– Там теперь один я, Ричи. Только я. Ни полиции. Ни волонтеров. Ни тебя. Только я.
– Полиция отдавила мне ногу. Серьезно. Мне трудно ходить. Приходится…
– Мне там одиноко, Ричи. Одному. Только ветер свищет. Одиноко и холодно.
– Я бы приехал. Да едва двигаюсь, друг.
– Но покуриваешь травку и тренькаешь на гитаре.
– Что с того? Хочешь кое-что сказать? Ты прямо как фараон, да? Думаешь, я это сделал?
– Не знаю, что думать.
– Премного благодарен, приятель. И это мой лучший друг. Почему бы тебе не попробовать выбить из меня признание, как они вчера старались, ну, давай. Не хочешь придавить мне другую ногу?
– И как они, не выбили?
– С какой стати?
– Они рассказали нам. Тара была беременна. От тебя.
Ричи обхватил голову руками. Тихо проговорил:
– Ублюдки.
– Она сделала аборт. Знаешь, как? Она должна была с классом ехать на экскурсию. Вместо экскурсии она поехала в клинику. Полиция все раскопала.
– Я даже не знал этого. Не знал, что она это сделала.
– Почему ты не рассказал нам, Ричи?
– Это не ваше дело, да? Но все равно я собирался рассказать. Честно. Просто ждал подходящего момента.
– Это все меняет. Такие вещи. Ты мог сказать нам. А теперь – мало одного ужасного потрясения, так мама получила еще и плевок в лицо.
– Они же не сказали ей, нет?
Питер мрачно кивнул: сказали.
– Я должен пойти поговорить с ними.
Мягко коснувшись другой струны, Питер посоветовал:
– Нет. Лучше не ходи. Они не хотят тебя видеть.
– Ты же не думаешь, что я что-то сделал с Тарой? Скажи, что так не думаешь.
– Скверно все это выглядит, а? Ты сделал ей ребенка. Она от него избавилась. Вы поссорились. Ты говоришь, что оставил ее в Аутвудсе. Даже если ты ее не тронул, ты в ответе за то, что случилось, так ведь?
– Не отрицаю.
– Нельзя оставлять девчонку одну в Аутвудсе.
– Она убежала от меня, Питер! Убежала! И в тот день она не пропала. Ты ерунду говоришь!
– А потом ты уехал и ничего никому не сказал. Почему, Ричи? Вот о чем полиция спрашивала меня. Почему он уехал и так поступил? Тогда я задумался о том дне, когда я искал там один после того, как ты пообещал моим старикам приехать и присоединиться ко мне. Задумался над тем, почему ты не появился.
– Черт, ты действительно думаешь, что я это сделал! Что же ты просто не пришел и не сказал мне это?
– Вот я и пришел сегодня утром. И что же я вижу? Ты покуриваешь косячок себе в удовольствие, играешь на гитаре. Балдеешь. Расслабляешься. Нехорошо, Ричи.
– Питер.
Питер встал:
– Я ухожу. Поеду обратно в Аутвудс.
Держа гитару за шейку грифа, он протянул ее Ричи.
Но когда тот хотел ее взять, схватил «гибсон» за гриф обеими руками и ударил гитару о стену. Гитара треснула и раскололась. Питер снова размахнулся, на сей раз в опасной близости от головы Ричи, и вторично ударил со всей силы о стену. Ричи вжался в диван, а Питер бил и бил гитару о стену, пока в руках у него не остался только гриф с болтающимися струнами.
– Ты виноват, Ричи! Что бы ни случилось, ты виноват! – Он поднес кулак к лицу Ричи. – Надо бы выбить тебе зубы, как я разбил гитару! Я мог бы! Мог бы порвать твои поганые струны!
Бросив съежившегося Ричи, он ринулся к двери. Ему стоило бы оставить дверь нараспашку, потому что секундой позже, когда Ричи смотрел на осколки своего драгоценного «гибсона», появилась новая фигура. Это был жирный тип, который накануне избил его в полицейском участке.
Оглядев разбитую гитару, тип пропищал:
– Сыграешь нам на этом, Вичи ? Пошли, сынок, тебя хотят видеть в участке. Погоди-ка, что это я чую? Да ты баловался травкой, Вичи .

15

Говорят, природа сих Ши или Фейри, коих еще кличут Слит Мэйт или Добрый Народец… полагается между человеком и ангелом, каковое в старые времена думали и о демонах; они как мудрые текучие Духи, и тела их так же невесомы и переменчивы (наподобие тех, что зовутся астральными), вроде сгустившегося тумана, и лучше видимы в сумеречном свете. Сии тела столь податливы благодаря бесплотности Духов, кои движут ими, что могут делаться зримыми или незримыми по собственному желанию.
Преподобный Роберт Керк (1691)

– Надеюсь, немного успокоился, – сказала Мэри, открывая двери Питеру. Она часто предваряла свои пожелания этим «надеюсь». Надеюсь, поезда не будут опаздывать. Надеюсь, еды на всех хватит. Надеюсь, небо не обвалится. – А то все уже испереживались.
Питер поцеловал мать и заверил, что успокоился. В основном так и было. Посещение Ричи было сродни катарсису, и, оставшись один в машине, где его никто не видел, он позволил себе выплакаться. Через несколько минут он взял себя в руки и достал сигарету из пачки, спрятанной в бардачке.
– Ты что, курил? – спросила мать. – Надеюсь, не вернулся к вредной привычке.
Ему было почти сорок, а она временами говорила с ним как с четырнадцатилетним мальчишкой. Интересно, родители вообще способны видеть в своих чадах взрослых людей? Зои было пятнадцать, а казалось, все двадцать, и он знал, что трудно ему будет отпустить тетиву и отправить стрелу в вольный полет.
На вопрос матери он предпочел не отвечать. Делл был на кухне, менял предохранитель в лампе. Питер отодвинул стул от стола и сел, глядя, как отец орудует отверткой. Они наводили уют в комнате Тары. Мэри купила для нее новые пододеяльники, наволочки и новые занавески. Все демонстрировали, что страшно заняты, дабы избежать необходимости задавать Таре какие-то серьезные вопросы.
– Где она?
– Наверху, отмокает в ванне. Не заставляй ее снова плакать, Питер. Обещай больше не доводить ее до слез.
– Обещаю, мам. Все в порядке. Не собираюсь кричать на нее или повышать голос. Довольна?
После совместной прогулки в Аутвудсе на Новый год и после того, как она объяснила ему, что с ней приключилось, он отвез ее прямиком к родителям и попросил пересказать все Деллу и Мэри.
Но ожидаемой реакции не последовало. Мэри и Делл терпеливо выслушали сокращенную версию той же истории. Когда Тара закончила, Мэри сказала, что приготовит-ка, пожалуй, чай. Делл горячо поддержал ее: да, мол, всем им необходимо выпить по чашечке доброго чая. Питер взорвался. Наговорил всяких неприятных вещей. Мэри попросила его убраться прочь.
– Ты в порядке? – спросил Делл, возясь с крохотным шурупчиком.
– В порядке.
– Хорошо.
– Значит, все в порядке, пап. Все?
– Твоя мать наверху?
Питер откинулся на стуле, чтобы посмотреть, где мать:
– Да.
– Тогда закрой дверь.
Питер встал, закрыл дверь и снова сел.
Делл положил отвертку и выключатель на стол.
– Теперь слушай меня, ты, идиот чертов. Мне не по душе ее дерьмовая история. И твоей матери тоже. Но Тара нездорова. Сам видишь. И очень может быть, ей станет еще хуже, особенно когда ты бесишься, фыркаешь и бросаешься на нее, как бык на ворота. Не хватало еще довести ее до крайности или заставить снова сбежать. Так что просто держи свое мнение при себе. Договорились?
– И вы просто проглотите эту ее сказочку? Ни слова о том, что на самом деле произошло?
– В данный момент – да. Именно так. Иногда в жизни бывает, что понимаешь: всего знать не нужно.
Питер отвел взгляд, смиряя себя:
– Я только что был у Ричи. Не думаешь, что мы перед ним в долгу? Мы совершили большую ошибку. Он даже отсидел за ту несчастную дозу, что нашли у него дома.
– А по чьей вине?
– Частично по моей.
– Мы съездим к Ричи, когда будем готовы. А сейчас помалкивай об этом и будь с ней помягче, пока ей не станет лучше.
– Я буду с ней помягче?
– В этом доме еще как будешь. Я свое слово сказал, больше повторять не стану. Как дети поживают?

В углу мерцал телевизор, но никто его не замечал. Тара спустилась в гостиную, закутанная в махровый халат и по-прежнему в темных очках, от ее влажных волос пахло шампунем. Села на диван, продолжая сушить полотенцем концы волос.
– Питер, я хочу как-нибудь увидеть Ричи, – сказала она. – Не мог бы ты это устроить?
– Не к чему с этим торопиться, – встряла Мэри.
– Всему свое время, – поддержал ее Делл.
– Нет, это нужно сделать. Он узнает, что я вернулась, – сказала Тара, глядя на Питера. – Я обязана все объяснить ему, как объяснила тебе.
– Ему не к спеху, – сказал Делл. – Так давно это было.
Тара встала:
– Мама с папой привели в порядок мою комнату. Пошли, Питер, хочу показать тебе, как она выглядит.
– Я с вами, – встрепенулась Мэри.
Но Тара нежно заставила ее сесть обратно:
– Нет, мам, я хочу показать ему сама. А вы оба оставайтесь здесь.
Питер поднялся, чтобы следовать за Тарой наверх, но прежде Мэри наставила на него глаза, как два предупреждающих пушечных жерла. Когда брат и сестра оказались в ее комнате, Тара закрыла дверь и жестом пригласила его сесть на кровать.
– Помнишь, какой была эта комната, когда я ушла?
– Очень милой.
– Нет, поточней. Помнишь точно, какой она была?
– Более или менее.
Она подошла к стене у окна:
– Помнишь, что было здесь?
– Постер?
– Хорошая попытка. Постер с огромной бабочкой. Голубой бабочкой. А вот там тоже был постер. Какой?
– Joy Division .
– Ты гадаешь. Они мне не нравились. Вон там был постер фильма «Пропащие ребята» с клятвой в вечной преданности Дэвиду, которого сыграл Кифер Сазерленд. Но еще у меня висел постер The Cure ; тут стоял двухкассетник, там лежал плеер; здесь – задрапировано тонкими легкими шарфиками, на столбике нанизана куча дешевых браслетов. Железки, ну, знаешь, выпрямители для волос, щипцы – возле настенной розетки; можно было дом спалить. Там – «мартенсы» с флуоресцентными шнурками, мои любимые. Старая вертушка, твой подарок. И много кожаных ремней, я их носила с белыми дедушкиными рубашками, а за дверью висела мягкая фетровая шляпа и еще другая, с голубой кожаной лентой – подарок Ричи, там – пробковая доска с приколотыми на ней сухими розами и клочками бумаги с отрывками стихов, и я могла бы повторить каждую строку на каждом клочке.
– И что ты хочешь этим сказать? Что помнишь собственные вещи лучше, чем я?
– На старом ковре, который сейчас заменили, было пятно от туши, которую я пролила; занавески были не подрублены внизу, а подколоты булавками, потому что я не успела их удлинить, как собиралась. Я легко могу продолжить. Я хочу сказать, что все это, все эти вещи составляли мою жизнь и я все помню, словно это было лишь вчера.
– Ну так что? У тебя прекрасная память.
– Потом мы пойдем в твою комнату. Посмотрим, кто из нас лучше помнит твои вещи.
– Все продумала, да?
– Спорим, что я выиграю!
Это «спорим» было любимым словечком Тары до ее исчезновения. Она так часто говорила, с ранних лет.
Она присела на кровать рядом с Питером и взяла его за руку:
– Хочу сказать тебе пару вещей, прежде чем ты поспешишь делать какие-то выводы. Во-первых, я знаю, мама и папа думают, что у меня с психикой не в порядке, поэтому они так ласковы со мной. Я также знаю, что ты думаешь: я, мол, или психически больна, или прикидываюсь спятившей. Отлично, я и не ожидала, что ты отреагируешь по-другому, и уверена, было бы то же самое, поменяйся мы ролями… Боже, я столько думала, прежде чем рассказать тебе то, что рассказала. Я понимала, как рискую. Мне пришла в голову идея с кругосветным путешествием, но я знала: хотя такая история более приемлема, меня очень быстро раскусят, поскольку в жизни нигде не была, кроме одного-единственного места. Так что решила рассказать правду, будь что будет… Сейчас я сообразила, что, возможно, лгу себе по каким-то глубинным, смутным психологическим причинам. С людьми такое случается, ведь правда?.. Пожалуйста, учитывай это. Что я выиграла, рассказав тебе эту историю? Было бы проще сказать, что я убежала. Скажи я так, было бы намного меньше проблем. Я бы вытерпела гнев и ругань, которые бы обрушились на меня. Но, рассказав тебе, я сильно рисковала. Я не ждала, что ты поверишь мне, Питер. Понимаешь? Не ждала, да это мне было и не нужно. Я рассказала историю и не ждала, что ты или кто другой поверит мне хоть на секунду.
– Ну, – сказал Питер, – тут мы с тобой сходимся.
– Питер, я в большой беде. В большой. Что мне нужно, так это помощь. То, что я говорю тебе, – чистая правда. Я и сама этому не рада. Меня не было шесть месяцев, и я вернулась как только смогла, а когда вернулась, все изменилось. Изменилось так невероятно, что я даже не осмеливалась идти домой. Я следила за домом и три дня ночевала под открытым небом. Ни с кем не разговаривала. У меня не было денег. Взгляни на эти пять фунтов с портретом Веллингтона. Купюра была у меня в кармане, но ее нигде не принимали. Я голодала и чуть не замерзла до смерти, но не могла постучать в дверь, потому что была в ужасе. В ужасе! Мама и папа постарели. Но я быстро поняла, что только три человека на свете могут помочь мне. Мама, папа и брат. Мне больше некуда идти. Ты поможешь мне, Питер? Поможешь?
Питер пристально посмотрел на Тару. Она была прежним подростком. Но он видел и паутину морщинок. Она протягивала ему купюру, словно этим можно было купить его веру. Казалось, сделаешь совсем небольшое усилие – и поверишь ее словам, и увидишь в ней шестнадцатилетнюю девчонку, худенькую и оголодавшую; но стоило моргнуть, и просыпался здравый смысл.
– Я помогу тебе. Но ты должна будешь сделать то, что я скажу.
Она кивнула.
– Готова ты увидеться кое с кем?
Она снова кивнула:
– Я это предвидела. Но согласна.
Он взял ее за руку:
– Хорошо. Сейчас мы спустимся, и все будет тихо-мирно. Родители очень переживают.
– Знаю, – сказала Тара и заплакала.
Питер крепко обнял ее:
– Добро пожаловать домой, Тара! Добро пожаловать!

Они спустились в гостиную, и особенно Мэри была рада видеть их в полном согласии, хотя Делл вопросительно поднял брови, глядя на него. Мэри спросила Питера, не хочет ли он чего-нибудь поесть.
– Спасибо, мам, я не голоден.
– Хотя бы сэндвич съешь.
– Да нет.
– Могу сделать отличный сэндвич с ветчиной и горчицей.
– Нет, правда.
– С сыром? Есть чудесный чеддер.
– Не хочется, честно.
– Мне это ничего не стоит.
– О господи! Ладно! Сдаюсь! Давай свой чертов сэндвич!
– Ты вовсе не обязан его есть, – сказала Мэри, – если не хочешь.
– Кто-то питает любовью, – сказала Тара, – а кто-то любит пищей.
Питер рассказал Таре о Ричи, о том, что было с тем в полиции после ее исчезновения, о том, что произошло между старыми друзьями. Она была ужасно огорчена, услышав, что Питер и Ричи не разговаривали после случая с разбитой гитарой и что Ричи отсидел небольшой срок по обвинению в торговле каннабисом. Она сказала, что страшно хочет повидаться с Ричи, если это возможно, и Питер обещал, что постарается договориться о встрече.
Еще Тара согласилась показаться врачу и чтобы Питер устроил это. Они решили до поры до времени не говорить об этом Мэри и Деллу.
Питер покинул дом родителей, но сперва поцеловал Тару и мать. Он поцеловал и Делла, чего не бывало в последние двадцать лет.

Вернувшись домой, Питер увидел, что его пожилая соседка с несчастным видом стоит на улице. Это была миссис Ларвуд, хрупкая седовласая женщина, живущая через дорогу от его дома. Однажды Питер помог ей, когда она поскользнулась на льду. Она была милая старушка: испекла ему кекс в благодарность за то, что он помогал ей по всяким мелочам, хотя дочери злобились и говорили, что она ведьма. Видя ее растерянность, он остановил свой грузовичок:
– Миссис Ларвуд, у вас все в порядке?
Миссис Ларвуд секунду вглядывалась в него. Из-за катаракты она плохо видела. Оказалось, пропал ее кот. Она не видела его уже два дня. Рыжий, напомнила она ему, с милым красным ошейничком. Уж не застрял ли он в чьем-нибудь сарае. Питер обещал проверить свою мастерскую и пристройку. Дама поблагодарила и пошла к себе домой.
Питер поехал было дальше, но тут ему пришла в голову мысль. Он осторожно подал назад и второй раз опустил стекло:
– Миссис Ларвуд, а у вас есть фотография? Вашего кота?
– Есть.
– Дайте ее мне, и я скажу кому-нибудь из своих детишек распечатать на компьютере объявления. Можно будет наклеить их здесь на фонарных столбах, тогда люди проверят свои постройки.
– Это будет замечательно! Вы так добры ко мне!
– Пустяки. Поищите фотографию, а я пришлю за ней кого-нибудь из детей.
– Спасибо, Питер! Большое спасибо!
– Доброй ночи, миссис Ларвуд!

16

Современным суеверием является то, что мы свободны от суеверия.
Аноним

Подковывать лошадей тяжелая работа, зато очень способствует завязыванию полезных знакомств. Питер подковывал лошадей местного мирового судьи, жены члена парламента от их избирательного округа, дочери председателя местного муниципального совета и множества других людей, связанных с влиятельными и нужными персонами. Более того, он обнаружил, что, когда эти люди узнавали о его университетском образовании, их отношение к нему менялось. Голос у них смягчался, манеры становились свободней, они меньше ухмылялись.
Клиентам было невдомек, что Питер назначал дичайше разную цену в зависимости от того, насколько человек ему нравился, был ли тот членом охотничьего клуба, или в соответствии с тем, сколько, по его мнению, человек мог позволить себе заплатить. Если у кого-нибудь возникал вопрос по поводу платы, что изредка случалось, Питер охотно направлял строптивца к другому кузнецу, который брал намного меньше. Если же его спрашивали, почему там расценки ниже – что было действительно так, – он просто поднимал брови и ничего не отвечал, давая вопрошающему самому сделать вывод: дешево – значит халтурная работа. Такой метод не позволил ему потерять ни одного клиента за десяток лет.
Но с одного человека он никогда не брал больше положенного – с местного врача, статного высокого доктора Баллока, приехавшего к ним из лондонского Ист-Энда и лечившего всех без предпочтений или исключений. У Баллока были две прелестные дочери, которые хотели иметь пони, и, совершенно не разбираясь в лошадях, он, не чванясь, обратился к Питеру за помощью. Питер точно знал, где лучше всего приобрести пони, как сделать правильный выбор, сколько заплатить; и доктор был благодарен ему за советы. В свою очередь он был готов прийти на вызов к Питеру и его семье в любой неурочный час, особенно когда дети были еще очень малы. Однажды осколок горячего металла отскочил от наковальни и попал Питеру в уголок глаза. С лицом в крови, он поехал не в травмпункт при больнице, а в приемную Баллока, где доктор оставил сидевшего у него пациента, немедленно извлек осколок, подлечил ранку и отправил Питера домой.
Они отлично ладили между собой и частенько встречались в «Зеленом человеке» за пинтой пива. Как раз за пивом Баллок и рассказал ему, что хорошую лошадь найти и то гораздо легче.
– Не удается даже посмотреть им зубы, – сказал Баллок. – Искать хорошего мозгоправа все равно что ходить по минному полю.
Баллок сказал, что легко может направить Тару к психиатру, но тогда придется ждать назначения в НСЗ. Если только она не набросится на кого-нибудь с бензопилой. А вот если Питер готов платить из своего кармана, то Баллок знает хорошего частного психиатра, живущего неподалеку. Он, правда, малость с причудами, предупредил Баллок, и частично на пенсии, но у него заслуженная репутация серьезного специалиста, и к тому же он не затягивает консультацию из желания содрать побольше.
И вот спустя два дня Питер отвез Тару в дом Вивиана Андервуда в деревню Трингстоун в Лестершире.
– Трингстоунский разлом, – сказала Тара.
Земля покоилась здесь на обширном геологическом разломе, которому деревня дала свое имя. Каменноугольный бассейн кончался в этом месте, смыкаясь со складчатой вулканической породой. В день, когда им рассказали об этом в школе, они научились говорить, что все разломал Трингстоун.
Питер остановил машину перед трехэтажным викторианским домом, с палисадником и наполовину заросшим плющом. Обращенный на север фасад дома не ведал солнечных лучей.
– Выглядит мрачновато, – сказала Тара, не выказывая ни малейшего желания выходить из машины.
Питер засопел. Оглядел дом сверху донизу. В наружности дома было нечто готическое.
– Замечательный дом.
К парадной двери пришлось подниматься по десяти побеленным ступеням. Питер позвонил и назвал себя в домофон. Дверь мгновенно открылась: на пороге стояла пожилая женщина с сильно выраженным горбом вдовы. Питер едва удержался, чтобы не обернуться к Таре. Не ответив на приветствие Питера, женщина просто закрыла за ними дверь и повела их наверх по натертым до блеска ступенькам, опираясь крохотной рукой о деревянные перила. Наверху, на просторной лестничной площадке, располагались столики со стеклянными стендами по типу музейных, в которых находились редкостные вещицы. В одном – пара восточных шелковых туфель с загнутыми носками, украшенными кисточками; в другом – чучело ласки; в следующем – церемониальный нож.
– Ты шутишь, – прошептала Тара.
Питер пропустил ее слова мимо ушей, и молчаливая прислужница авторитета по части тайн души открыла дверь в большую комнату. Тут было нечто вроде библиотеки, только еще с несколькими стеклянными стендами. Навощенные половицы блестели, как и ступеньки лестницы; в середине лежал старый восточный ковер. Вивиан Андервуд стоял в дальнем конце комнаты у богато украшенного камина, в котором горел дешевый газовый огонь, пытаясь обогреть огромную комнату. У Андервуда была пышная копна белых волос. Одет он был в парчовую домашнюю куртку, из кожаных шлепанец торчали голые костлявые белые лодыжки. Во рту манильская сигара.
– Меня поздно предупредили о вас, – сказал он, покусывая сигару. У него был громкий гулкий голос. – Я собирался соснуть после обеда, но тут вспомнил, что обещал этому Баллоку принять вас. Он славный человек и сказал, что вы тоже славные. Для меня этого вполне достаточно. Не возражаете, что я курю?
– Нет, – сказал Питер.
– Не особо, – подтвердила Тара.
– Хорошо, потому как, если вы не переносите дыма, я не смогу вас принять. Не смогу курить – не смогу принять. Нынче нигде нельзя курить. Вот потому я и бросил службу и организовал собственную практику на дому. Можно черт-те как водить машину с риском убить тыщу детишек за год, но курить ни-ни, потому что они дышат твоим дымом. Что это за страна? – Он посмотрел на Питера так, будто тот был в ответе за все эти законы. – А вы кто?
– Брат Тары.
Андервуд решительно подошел к Питеру, положил руку ему на плечи, развернул одним быстрым движением и подтолкнул к двери:
– Так, брат Тары, приятно было с вами познакомиться, но вы тут лишний; найдете дальше по коридору уютную приемную, подождите там. Благодарю. – И закрыл дверь прежде, чем Питер успел опомниться.
Тара подавила желание хихикнуть.
– Мы ведь не хотим, чтобы братья слушали нас, правда, Тара?
– Полагаю, не хотим.
– Садись.
Тара огляделась. В комнате стояло несколько кресел.
– Куда?
– Решай сама, а я притворюсь, что уже не сделал неких заключений из того, какое кресло выберешь.
Тара еще раз огляделась. Увидела письменный стол и начальственное кресло позади него, а напротив стола – кресло с жесткой спинкой. На огромном столе ничего не было, кроме трех впечатляющих предметов: богатого мраморного, с инкрустацией письменного прибора из ручки и чернильницы; больших старинных песочных часов красивого дутого стекла и с песком цвета корицы, все это в массивной дубовой оправе; и большого пластмассового желтого утенка для ванны. Кроме кресла у стола, были еще довольно потертый, но выглядящий уютным кожаный диван у стены; пара одинаковых кресел у камина и еще два обитых материей жестких кресла, придвинутые к окну, на которые лился солнечный свет. Она выбрала одно из них.
Андервуд взял со стола блокнот и сел в соседнее кресло. Достал из складок своей куртки красивую, отделанную ониксом авторучку и начал записывать:
– Полное имя.
– Тара Люси Мартин.
– Миссис. Мисс или миссис?
– Мисс.
– Дата рождения.
Тара сказала. Он перестал писать и взглянул на нее:
– То есть вам тридцать шесть.
– Выходит, так.
– Я бы дал восемнадцать-девятнадцать. Или двадцать с хвостиком. Самое большее.
Тара не мигая смотрела на Андервуда. Тот покачал головой, словно показывая, что у него нет слов. Пауза тянулась до тех пор, пока Тара не сказала:
– Мне еще нет семнадцати.
Андервуд пыхнул сигарой.
– Лучше скажи мне, что все это значит.
– Я не чокнутая.
– Кто говорит, что ты чокнутая?
– Вы скажете. Скажете, когда услышите мою историю.
– Попробуй. В свое время я слышал немало хороших историй, детка.
Итак, она рассказала ему о колокольчиковом лесе и человеке на белой лошади, о том, как они скакали сквозь сумерки, и о возвращении домой. Андервуд внимательно слушал, ни разу не прерывая ее, временами делал пометки в блокноте, а по большей части вглядывался в нее серо-голубыми глазами, изредка затягивался сигарой и, сложив губы трубочкой, чудесным образом выпускал тонкую струйку голубого дыма.
Когда она закончила, он положил блокнот и ручку и сказал:
– Впечатляющая история.
– А теперь можете говорить, что я чокнутая.
– Да, ты чокнутая. Считай, что сказал. А теперь можем мы продолжить по-моему? Хорошо. За всю долгую практику у меня было лишь два случая с похищением, и в одном случае человека похитил НЛО. Ни одно из тех похищений не продолжалось столько, как твои довольно невероятные двадцать лет.
– Вы поверили им?
– Кому?
– Тем двум людям, которых похитили.
– Одному поверил, другому – нет. В одном вопиющем случае человек просто боялся сказать жене, где он пропадал три дня. В другом случае, происшедшем много лет назад, я склонен был поверить. Давай только усложним это замечание, Тара: скажем так, я поверил в то, что моя пациентка верила в свою собственную историю.
– А я?
– Интуиция мне подсказывает, что ты веришь в свою историю, да. Но просто в качестве упражнения позволишь изложить несколько логических вероятностей?
– Что это значит?
– Это значит, что я хочу представить тебе несколько объяснений и просто посмотреть, как ты реагируешь на мои доводы.
– Такая игра?
– Пожалуй. Но серьезная игра. Как шахматы. Сделаешь мне такое одолжение?
– Что ж, давайте, – вздохнула Тара.
Андервуд поднял руку с расставленными пальцами и, загибая их, принялся перечислять логические вероятности:
– Первое, если ты не против начать с этого: очевидная возможность того, что ты лжешь по каким-то своим сложным причинам. Второе: частичная потеря памяти. Ты ушла из дому очень давно, и в твоей памяти – по неизвестным причинам – стерлись двадцать лет жизни. Третье: ты получила какую-то травму и твой поврежденный мозг теперь отчаянно пытается придумать некую историю, чтобы логически объяснить тебе случившееся. Четвертое: по семейным или психологическим обстоятельствам правда о случившемся настолько неприемлема, что твоя душа не в состоянии принять ее и ты всеми силами лжешь себе. Пятое: за неимением лучшего слова, ты шизофреничка и потому у тебя иллюзорное представление о времени и о происшедшем с тобой.
Глядя на Тару, он растопырил ладонь и загнул первый палец, словно собираясь продолжить отсчет.
– Что, есть и шестое?
– Да. Шестое – это что все произошло так, как ты описала.
– О, – сказала Тара. – Спасибо, по крайней мере за шестое.
– Сценариев существует намного больше, но давай пока поиграемся с этими, хорошо?
Тара пожала плечами.
– Попробуй признать, что все эти шесть вероятностей равнозначны. То есть можешь ты на секунду допустить: любая из этих шести причин способна объяснить, что с тобой произошло? И что ни одна из них не предпочтительней другой?
Тара наморщила лоб. Немного подумала:
– Да, могу.
Андервуд откинулся в кресле.
– Твой ответ – довольно плохая новость, барышня. Плохая, потому что он показывает – по крайней мере для меня, хотя не всякий сочтет мой тест надежным, – что ты вполне в здравом уме.
– Вполне в здравом уме? И это плохая новость?
– Да. Если бы ты проявила патологическую потребность придавать своей истории больший вес, чем другим, тогда я мог бы работать с тобой по-другому. Но теперь я знаю, что имею дело со вполне здравомыслящей особой, и моя задача значительно осложняется.
– Я вас не понимаю, но вы мне нравитесь, – сказала Тара.
– Не пытайся обольстить меня. Я, как медведь в лесу, не поддаюсь обольщению. Ну ладно, сейчас я проведу медицинский осмотр. Померю давление и тэ пэ. Не возражаешь?
– Нет, – ответила Тара, обиженная его резким замечанием.
– Хорошо. Тогда закатай рукав.
Он провел обычный медицинский осмотр. Измерил давление, вес, рост, проверил дыхательную систему и спросил, можно ли взять кровь для анализа на холестерин. Потрогал живот и заглянул в уши.
– Ну хорошо. Теперь спустись, будь так добра, к даме, которая открыла тебе дверь, к миссис Харгривс. И скажи, чтобы записала тебя на прием на завтра, на вторую половину дня, после моего последнего пациента. И не могла бы еще сказать ей, что мне нужен анализ мочи? А потом подожди у миссис Харгривс. И еще: пригласи брата, пусть войдет. Он ведь захочет знать, что происходит.
Тара спустилась к миссис Харгривс, и через секунду появился Питер.
– Заходите и закройте дверь, – сказал Андервуд.
Он кивком пригласил Питера сесть на диван, но сам не сел рядом. Вместо этого встал над Питером, сложив руки на груди:
– Все, что я скажу брату, не следует передавать сестре, понятно?
Питер подавил искушение оглянуться и посмотреть, не обращается ли Андервуд к кому-то еще в комнате. Затем ответил:
– Вполне.
– Вообще ничего. Ни единого слова.
– Понял я, понял.
– Я бы не стал рассказывать ничего, но вы только разозлитесь и будете чувствовать себя обойденным. Сколько лет вашей сестре?
– Тридцать шесть. Знаю, она не выглядит на столько, но ей тридцать шесть.
– Вопрос может показаться странным, но я должен с ним разделаться: вы абсолютно уверены, что это ваша сестра?
– Абсолютно.
– Это не может быть самозванка – кто-то, просто похожая на вашу сестру?
– Ни в коем случае.
– Хорошо. Думаю, вы понимаете, что я должен был спросить об этом. Просто чтобы исключить подобную возможность. Из беседы с ней, из наблюдения за ее образом мысли, словами и жестами я заключил: нет ни единого намека на то, что с ней что-то не в порядке.
– Не считая того, что она думает, будто двадцать лет жила у лесных эльфов.
– Поправка: она думает, что прожила у лесных эльфов полгода.
– Какая разница?
– Огромная. Дело в том, что на этой ранней стадии я не могу поставить диагноз. Тара не демонстрирует признаков начальной шизофрении, параноидального или депрессивного поведения. Больше того, она выглядит очень здоровой, без единого внешнего признака даже легкого невроза, хотя я готов признать, что некоторые пациенты умеют прекрасно скрывать свои симптомы. По моей оценке, она абсолютно не нуждается в медикаментозном лечении. Согласны?
– Вполне.
– Однако ж и навязчивая идея присутствует.
– Да уж не без того.
– Признали – отлично. Вы религиозны? Веруете в Бога?
– Нет.
– Я тоже. Мне вообще представляется, что всеми верующими владеет навязчивая идея. Ни в коем случае не считаю, что это плохо. Скажем, для них эта идея позитивна и полезна, она помогает им в жизни. И вы попробуйте понять, что Тара действует в том же ключе. Выстраивает свою полезную навязчивую идею.
– А я-то здесь при чем?
– Стали бы вы попусту злиться и вечно препираться с тем, кто выбрал веру в Бога? Нет. Нужно, чтобы вы вели себя с Тарой как с подобным человеком. И скажите родителям, пусть ведут себя с ней точно так же. Какое-то время.
Андервуд попросил Питера привезти ее к нему на прием завтра вечером, и Питер только собирался сказать, что, конечно, привезет, как зазвонил телефон. Андервуд подошел к столу и поднял трубку:
– Слушаю, миссис Харгривс. Благодарю вас. Да. – Он слушал, устремив взгляд на Питера. – Очень хорошо. Еще раз спасибо, миссис Харгривс.
Положив трубку, он вернулся к Питеру:
– Они там закончили. Она готова ехать. Завтра снова привозите ее, и мы продолжим наш допрос с пристрастием.

17

Если хотите, чтобы ваши дети были умными, читайте им сказки. Если хотите, чтобы они были еще умней, читайте им еще больше сказок.
Альберт Эйнштейн

– Почему я должен это делать? – Джек покраснел от возмущения.
– Не должен, – сказал Питер. – Никто не говорил, что ты должен. Ты ничего не обязан делать.
– Вот и хорошо. Раз не должен, то и не буду.
– Не должен, но сделаешь.
– Почему?
– Опять «почему»? Что же у тебя по всякому поводу «почему»?
Питер был в хороших отношениях с Джеком. Мальчишка подошел к юношескому возрасту, и Питер, бывало, позволял ему самоутверждаться: дети – не подковы, не выгнешь на наковальне. Но он не собирался давать ему полную волю и иногда чувствовал, что слишком мягок как отец. Женевьева сказала однажды, что с дочерьми он обращается строже, чем с сыном. Он надеялся, что не копит проблемы на будущее, и считал, что ситуацию надо контролировать сейчас.
– Она старая женщина, живет одиноко. О ней некому позаботиться.
– Если она так тебя волнует, почему не сделаешь это сам?
– А подумать можешь? Немного подумать? Может, я целыми днями машу молотом, зарабатывая гроши, чтобы ты мог иметь духовые ружья, компьютеры, икс-боксы и айфоны и черт знает что еще?
– Прекрасно!
– Это называется проявлять доброту, Джек. Ты просто пойдешь к ней, постучишь в дверь, возьмешь фотографию ее кота и напечатаешь несколько объявлений. Всего и дел-то.
Лицо Джека из красного стало багровым. Глаза превратились в узкие щелочки.
– Я же сказал, что сделаю! – завопил он и пулей вылетел в парадную дверь; он бы еще демонстративно грохнул дверью, но, разбухшая, та увязла в коробе, не дав ему отвести душу.
Едва он выскочил, появилась Женевьева:
– А, ты вернулся. Когда кончишь воспитывать этого сорванца, займись Джози, с ней тоже большая проблема. Они там в общей комнате не поделили телевизор. Как прошло у психиатра?

Психиатр, рассказал Питер Женевьеве, странным образом умеет заставить вас почувствовать себя пятилетним ребенком. Ни Питер, ни Женевьева прежде не имели дела с настоящими психиатрами, во всяком случае вплотную. Но Питер был совершенно уверен, что они не очень похожи на этого психиатра, в отделанной шелковым шнуром домашней куртке, пыхтящего манильской сигарой. Он был, думал Питер, как из другого века. Уж точно не из двадцать первого. А возможно, и не из двадцатого. Он только надеялся, что методы Андервуда более современны.
Женевьева хотела знать, не считает ли Андервуд, что во всем виновата семья: что Делл и Мэри делали что-то неправильно. Питер пожал плечами и ответил: мол, кто его знает. Он понятия не имел, каким Андервуд был психиатром. Они сошлись на том, что уже то, что он не пичкает Тару лекарствами, хороший признак. Может быть.
Питер сказал жене, что у нее есть шанс самой увидеться с Вивианом Андервудом завтра вечером. А он должен вернуться к работе, выгнуть несколько подков, заработать деньжат. Должны прийти клиенты.
– Вивиан? Разве это не девчачье имя?
Питер ничего не ответил, и она сказала, что отвезет Тару, а Зои поручит присматривать за младшими.
– Легка на помине, – сказала Женевьева, когда в кухню забрела Зои. – Мне нужно, чтобы ты присмотрела за детьми завтра во второй половине дня.
Зои подняла глаза к потолку:
– Боже! Это обязательно?
– Да, – с приторной улыбкой подтвердила Женевьева. – Обязательно.

– Кто там?
– Джек. Джек, я живу напротив, через дорогу.
Джек ждал. Он услышал шорох одного отодвигаемого засова, потом второго. Потом звяканье снимаемой цепочки. Крохотное личико уставилось на него, личико постаревшей феи, увенчанное низким шлемом светящихся серебристых волос. Подслеповатые глаза часто моргали.
– Отец сказал прийти насчет кота. Вашего кота.
– Ты нашел его?
– Нет. Папа сказал мне взять фотографию. Сказал, у вас есть фотография. Вашего кота. И мы можем сделать… объявления.
– Ах да! Он говорил. Входи!
Джек предпочел бы подождать снаружи, но старушка держала дверь открытой для него, так что пришлось ступить в узкую прихожую. Она закрыла за ним дверь и жестом пригласила следовать за собой. Джек сморщился.
Гостиная была чистая, но какая-то блеклая. Стены оклеены обоями с ворсистым рисунком, модным лет, наверно, сорок назад. Тяжелые велюровые шторы и тюлевые занавески тканью и пылью отгораживали дом от внешнего мира. Джеку казалось, что все здесь пронизано запахом старой дамы – не неприятным, но древним.
– Присядь, – сказала она, – а я посмотрю пока, что удастся найти.
Как раз этого Джеку и не хотелось. Он надеялся остановиться в дверях, схватить фотографию и быстро улизнуть. Но вот оказалось, что он сидит, примостившись на самом краешке кресла, и нет никакой возможности вежливо ретироваться.
Старушка вернулась с тарелкой, на которой лежал кусок сомнительно выглядевшего рыжеватого имбирного кекса. Она протянула тарелку ему.
– Все в порядке, – сказал Джек.
– Что в порядке?
– Я сыт. Спасибо.
– Ах, да будет тебе. Я знаю, что любят мальчишки. – Она сунула ему в руки тарелку; выбора не оставалось, пришлось взять. – Кекс. И лимонад. Где-то у меня был лимонад, если смогу найти. Уж я знаю, что любят мальчишки. – И она ушла на кухню искать, что еще любят мальчишки.
Джек посмотрел на кекс. Он вовсе не был убежден, что стоит рисковать. Вовсе не был уверен относительно его начинки. А если она знает? А если всегда знала, что он сделал с ее котом? Может, она просто притворяется приветливой. Делает вид.
Миссис Ларвуд вернулась, протягивая ему стакан лимонада, и он успел заметить, что лимонад совсем без пузырьков. Наверно, подумал он, бутылка простояла нетронутой у нее в буфете года три-четыре. А теперь он будет есть сомнительный кекс, запивая мутным лимонадом.
Старушка стояла над ним, улыбаясь и потирая руки.
Он куснул имбирный кекс.
– Я сама испекла его.
– Клево, – сказал Джек.
Он позволил нескольким крошкам упасть в рот. Словечко прозвучало совершенно глупо. Во-первых, больше уже никто не говорит «клево». Во-вторых, он знал, что никто в поколении миссис Ларвуд так не говорит.
– Не забудь лимонад, – напомнила она.
Джеку показалось, что она, может быть с чуточку излишним интересом, смотрит, как он ест кекс и пьет лимонад. Так вот стоя над ним. Явно же хочет убедиться, что он все проглотит. Младшие сестренки болтали, будто она ведьма. Может, и правда? Интересно все-таки, что намешано в кексе? Попадалось что-то кисловатое и невкусное. Это был не просто имбирь. Может, она точно знала, что случилось с котом. И выжидала момент уличить его. Или кекс отравлен каким-то образом. Или лимонад вовсе не лимонад – может, колдовское зелье.
Он поднес стакан к губам, сделал малюсенький глоточек. По вкусу – лимонад, без газа, но похоже на лимонад. С огромным усилием постарался проглотить. Адамово яблоко было как камень в горле.
Миссис Ларвуд улыбнулась ему.
– Я схожу за фотографией, – сказала она, повернулась и оставила его одного в своей тесной гостиной.
Через минуту она вернулась с фотографией. Джек быстро встал и взял протянутый снимок. Даже не взглянул на него: не хотелось глядеть.
– Хорошо. Я все сделаю, – сказал он, потихоньку пятясь к двери.
– Что ты будешь с ней делать?
– Отсканирую. Распечатаю. Объявления. На компьютере.
Миссис Ларвуд прижала ладони к лицу, словно у нее кровь прилила к щекам.
– Расскажу тебе секрет.
Джек заморгал. Оглянулся на дверь.
– Мне девяносто два года, и у меня есть секрет.
Джек кивнул и почувствовал, как кадык снова дернулся, когда он сглотнул.
– Пошли со мной. Идем.
Джеку не хотелось идти за ней, но он не видел способа отказаться. Пришлось последовать за ней в заднюю комнату. Там, под раздвижным столом, стояла большая картонная коробка.
– Загляни в нее, – сказала миссис Ларвуд.
Джек колебался.
– Смелей!
Он присел и открыл коробку, очень медленно, словно оттуда мог выпрыгнуть зверек – может, мертвый кот, каким-то образом воскресший, кот-зомби, – и, выпустив когти, наброситься на него. Никакого кота-зомби в коробке не было. Вместо него там лежал компьютер еще в заводской упаковке из пенопласта.
Он озадаченно оглянулся на старушку.
– Да, мне девяносто два, и я собираюсь подключиться к интернету. Да-да, собираюсь. Мне сказали, что это другой мир.
«Секрет» был раскрыт, и Джек немного расслабился:
– Давно он стоит вот так, в коробке?
– Полгода. Я побаиваюсь вытаскивать его. Купила, а совершенно не знаю, что с ним делать.
– О!
– Я жду кого-нибудь, кто умеет обращаться с такими вещами. Потрясающий секрет, а?
– Да, – ответил Джек. – Я, пожалуй, возьму фотографию и отсканирую ее, прежде… я сделаю это. А сейчас пойду.
Джек направился к двери. Миссис Ларвуд последовала за ним, улыбаясь и бормоча слова благодарности. Она говорила, какой Джек милый, добрый мальчик, что помогает ей в поисках ее кота. Кот, призналась она, был ее лучшим другом на свете.
Она распахнула перед ним дверь. Он переступил порог и услышал, как говорит, вопреки всем своим инстинктам:
– Компьютер. Я могу подключить его вам. Как-нибудь на днях. Если хотите.
– Ох, это было бы замечательно! Замечательно! Тут должен был прийти человек и все сделать, но не пришел. Он хотел пятьдесят фунтов за услугу. Если ты это сделаешь, то можешь получить пятьдесят фунтов.
– Нет, – сказал Джек. – Не нужно. Сделаю за так.
Руки миссис Ларвуд вновь взлетели к лицу.
– Ох, ты так добр – ты и твой отец, оба такие добрые!
Джек посмотрел в ее подслеповатые глаза, полные благодарности, и почувствовал тошноту.
– Мне надо идти.
Джек повернулся и медленно зашагал по подъездной дорожке, держа фотографию в откинутой руке. Боясь оглянуться. Дошел до ворот, поднял тугую щеколду, открыл, потом раздался лязг, и ворота на пружине захлопнулись у него за спиной. Вздохнул с громадным облегчением – ну наконец свободен!
Но тут же услышал, как она зовет его назад.
Он обернулся и увидел, что она спешит к нему по дорожке. В руке она держала что-то завернутое в бумажную салфетку.
– Кекс. Ты забыл кекс!

– Мне пойти с тобой?
Женевьева везла Тару на второй прием к Андервуду. Они поговорили о работе Питера, о том, как он стал кузнецом после университета – или несмотря на университет; поговорили о вспышках раздражения у Джози, тяге к творчеству у Эмбер, о том, что Джек в последнее время какой-то угрюмый, и о Зоином дружке. Они обсуждали все это, а Женевьеве просто хотелось воскликнуть: «Какого черта, Тара, где ты пропадала двадцать лет?»
– Если хочешь, можешь пойти, – сказала Тара. – Там есть что-то вроде приемной, где можно подождать. Или даже посидеть у него в кабинете, пока мы с ним беседуем, я не против. Не знаю, позволит ли он.
– Но это же приватное дело, – сказала Женевьева.
– Не хочу никаких секретов. Пусть все слышат. Вы считаете, что я свихнулась, так какая разница?
– Нет, Тара, мы так не считаем…
– Ты прикидываешься добренькой. Не нужно. Я этого не хочу. Идем вместе, пошли. Я потребую, чтобы тебе разрешили посидеть.
Они вылезли из машины. Женевьева поднялась за Тарой по каменным ступенькам, думая про себя: «Не хотелось бы, чтобы мне разрешили присутствовать, благодарю покорно». Но чувствовала, ей и так не разрешат, поэтому молчала.
Тара представила Женевьеву Андервуду, который был все в той же домашней куртке и кожаных шлепанцах.
– Хочу, чтобы она присутствовала.
– Не пойдет, – возразил Андервуд.
– Я так хочу.
– Нет.
– Я настаиваю.
Андервуд прикусил губу и улыбнулся. Сложил руки на груди.
– Насколько хорошо вы знаете друг друга?
– Совсем не знаем, – ответила Тара. – Мы встретились пару дней назад. Общались друг с другом час или два. Она моя невестка, но мы едва знакомы.
– Так почему ты хочешь, чтобы она присутствовала?
– Потому что у меня ощущение, будто я знаю Женевьеву двадцать лет. Даже притом, что мы едва знакомы, я ей полностью доверяю и в любом случае рассказала бы ей обо всем, что будет здесь говориться.
Андервуд сдвинул брови и, кажется, взглянул на Женевьеву по-новому.
– Я не считаю, что это необходимо, правда, – сказала Женевьева.
– Тихо! – прикрикнул на нее Андервуд. – Я думаю.
Поглаживая подбородок, он, прищурясь, внимательно изучал ее. Женевьева ерзала под его взглядом. Тара улыбалась.
– Это не этично, не принято и не по-английски, – проговорил Андервуд. – Хорошо, садись вон в то кресло, растворись и наблюдай.
– Нет, правда, я не… – попыталась протестовать Женевьева.
– Туда, и ни звука. А теперь вперед!

18

Чрез сотни лет теперь совсем не то,
И эльфов не увидит уж никто.
Монахи-сборщики повсюду рыщут
(Их в день иной перевидаешь тыщу,
Их что пылинок в солнечных лучах).
Они кропят и крестят все сплеча:
Дома и замки, горницы и башни,
Амбары, стойла, луговины, пашни,
И лес кругом, и ручеечек малый, –
Вот оттого и фей у нас не стало,
И где они справляли хоровод,
Теперь там сборщик поутру идет
Иль, дань собрав с благочестивой черни,
Вспять возвращается порой вечерней,
Гнуся обедню под нос иль псалмы.
Теперь и женщины с приходом тьмы
Без страха ночью по дорогам ходят:
Не инкубы – монахи в рощах бродят…

Джеффри Чосер

Случай Т. М. – один из самых интересных примеров конфабуляции, с которым я сталкивался за свою врачебную практику, так что я веду эти краткие записи с целью публикации после выхода в отставку. Редко бывает, чтобы конфабуляции, известные тем, что их трудно отличить от бреда и хронической лживости, не имели органической основы, хотя не исключаю, что здесь именно такой случай.
Т. М. привел ко мне ее брат, когда она возвратилась в лоно семьи после двадцатилетнего отсутствия. Я был удивлен, когда брат, этакий мачо средних лет, ввел свою сестру, хрупкую тридцатишестилетнюю женщину, которая выглядела патологически молодо для своего возраста. На первый взгляд ее можно было принять за юную девушку, максимум двадцати с небольшим лет. Я научен не делать поспешных заключений, но тут же заподозрил гормональное нарушение, или нервно-психическую анорексию, или то и другое вместе.
Т. М. появилась в темных очках, которые снимала всегда с неохотой, объясняя это чрезвычайной чувствительностью к свету. Я спросил, обращалась ли она к офтальмологу, и она ответила отрицательно. В ее истории болезни не было упоминания о проблемах со зрением, и офтальмолог, к которому я ее направил, не отметил никаких аномалий. Мнимая сверхчувствительность к свету была частью ее продуманной конфабуляции.
Показательно, что, когда я предложил ей выбрать кресло в моем кабинете, она предпочла сесть возле окна.
Внешне уверенная, она поддерживает устойчивый зрительный контакт и выглядит нормальной: ни суетливых движений, ни подергиваний, ни тика и очень мало физических признаков беспокойства, помимо того что она изредка наматывает волосы на палец. Рассказывает свою историю с тревожащей искренностью. Движение глаз вверх налево свидетельствует о том, что она вспоминает, а не придумывает по ходу рассказа, но она могла рассказывать свою историю много раз, а потому «вспоминать», что придумала прежде.
Т. М., похоже, страдает глубокой амнезией, охватывающей двадцать лет, притом ни ретроградной, ни антероградной в том смысле, что она прекрасно – можно сказать, невероятно четко – помнит все события, происходившие до ее исчезновения, и те, что произошли после возвращения. Однако относительно этих двадцати лет у нее полный провал памяти. Это заставляет меня подозревать, что причина ее амнезии – травма, перенесенная двадцать лет назад, и, возможно, но не непременно, вторая травма, перенесенная недавно.
У меня нет сомнения, что пациентка верит в правдивость своего рассказа, и ее случай соответствует формулировке Берлина: «ложное воспоминание при ясном сознании». Берлин определяет два типа вымысла: провоцируемый и спонтанный. Провоцируемый вымысел генерируется в ответ на наводящие вопросы, сочетая фрагментарные, мимолетные фантазии с реальными воспоминаниями. При спонтанном вымысле история излагается последовательно, хотя часто причудливо и с неистовой убежденностью в ее правдивости. Т. М. безусловно принадлежит ко второму типу.
Современные исследования природы памяти изменили наше представление о предмете. Прежде человеческий мозг сравнивали с компьютером, хранящим в себе файлы, которые можно накапливать, а иногда терять. Теперь мы знаем, что память реконструктивна и что мы восстанавливаем воспоминания всякий раз, когда обращаемся к ним, – восстанавливаем более или менее в соответствии с нашими ценностями и опытом, которые, разумеется, могут измениться с той поры, когда мы запомнили события. Но этой перестройке сопутствует контроль реконструктивности, по-видимому удерживающий нас от чересчур причудливой реконструкции каждого воспоминания.
Больной же лишен подобного контроля.
Самой распространенной причиной отсутствия этого контроля является разрыв крохотного кровеносного сосуда в мозгу, что на время прерывает доступ насыщенной кислородом крови к участкам мозга, отвечающим за память.
Внимание! Хорошо бы иметь в виду, что здоровым людям тоже свойственно фантазировать.
Я договорился, чтобы пациентку позже обследовали на томографе на предмет признаков травмы или артериального нарушения в мозгу. Тем временем важно уверить семью Мартин – естественно, настроенную скептически – в том, что Т. М. не пытается преднамеренно ввести их в заблуждение. Убежден, она верит в каждое слово своего рассказа.
Невероятно интересно, что конфабуляция не предполагает явной угрозы целостности ее восприятия текущей реальности. Завершение ее истории было вписано в конфабуляцию. Ясно, что ее рассказ был сочинен, дабы придать смысл некоему поразительному пережитому опыту, но в данный момент у нас нет ключа к разгадке того, каков был этот опыт. До тех пор пока мы не сможем локализовать органическую основу амнезии и конфабуляции, будем продолжать психологическое исследование, поддерживая нашего конфабулятора в ее трудном положении.
Хирштейн сказал, что «конфабуляция – это проблема знания». Иначе говоря, если знание о чем-то отсутствует, разум выдумывает историю, чтобы заполнить пробел. Наше сознание скорее интерпретирует реальность, чем следует за ней. Таким образом, рассмотрев историю, можно обнаружить причину пробела.

19

Английское слово «fairy» («фейри») пришло к нам через старофранцузское «faerie», происходящее от латинского «fata», что означает «фатум» или «судьба».
Этимологический словарь

Знаете, та первая ночь в его доме – доме, где я прожила следующие шесть месяцев, – была самой необычайной из всех остальных. Он сказал мне, что с картами не поспоришь, уж коль в них сказано: через шесть месяцев, значит не раньше чем через шесть месяцев я смогу возвратиться, увидеть мать и отца, брата и Ричи и всех остальных.
Естественно, я не поверила.
Поначалу я сильно расстроилась. Но мое горе стало и его горем. Он подошел ко мне, обнял и стал уверять, что тут ничего не поделаешь. Потом попытался объяснить карты, колонки цифр и положения луны и звезд, но я видела только красивые картинки и ни о чем не говорящие мне таблицы чисел.
Чувства склоняли меня к побегу: прочь из этого дома, от озера, светящегося голубым сверхъестественным светом. Но не было и речи о том, чтобы ночью отыскать путь домой. Инстинкт самосохранения уже подсказывал, чтобы я подыгрывала ему, притворялась согласной, без сил от усталости. Теперь я подумала, что он привез меня сюда, чтобы сделать своей пленницей. Но по горестному выражению его глаз я видела, что у него нет злого умысла по отношению ко мне. Нет, я знала, что могу переждать ночь, а затем ускользнуть. Я сказала себе, что с первым светом выберусь отсюда – может быть, украду его лошадь. Нужно лишь дождаться подходящего момента.
Он спросил, не голодна ли я, но я даже не могла думать о еде. Он спросил – я говорю «он», потому что до сих пор он не сказал мне своего имени, – не хочу ли я пить, и я ответила утвердительно. Он вышел и вернулся с двумя крохотными стаканчиками. Крохотными до смешного, из пузырчатого зеленого стекла и меньше пашотницы, в каждом по капельке жидкости желтого цвета. Я взглянула на эти стаканчики размером с наперсток и чуть не рассмеялась. Но он поднял стаканчик и сказал:
– Сим обещаю вернуть тебя домой, если пожелаешь, как можно раньше; обещаю также оберегать тебя от всяческих опасностей, а если не сдержу этих двух обещаний, пусть поразит меня смерть. – Затем выпил и, щурясь, посмотрел на меня. Рыгнул. – Теперь твоя очередь.
Я приготовилась пить, но он остановил меня.
– Погоди! А клятва? – почти закричал он.
– Клятва?..
– Конечно. Нельзя пить без клятвы.
Я не понимала, о какой клятве он говорит, хотя предполагала, что он имеет в виду какое-то обещание.
– Обещаю, – сказала я, – быть более осмотрительной…
Он удивленно глянул на меня, но я залпом выпила жидкость. На взгляд ничего особенного, но сладкая, как мед, и с мятным ароматом; едва я ее проглотила, как непроизвольно рыгнула, и громко. Я почувствовала себя глупо, но он даже не обратил на это внимания. Выпитое мгновенно успокоило меня и освежило, и даже если бы он предложил мне еще, я бы сказала, что хватит.
Во мне разлился покой и тишина, тишина озера и лунного света, колеблющегося на воде. Свет был зловещ и вместе с тем прекрасен. Такой я представляла себе арктическую полночь. Но эта ночь окутывала уютным бархатом, расшитым звездами. Я перестала беспокоиться и подумала: ладно, если придется провести здесь ночь, это совсем не страшно, потому что вокруг такая красота.
– Можем мы пойти посидеть у воды? – спросила я его.
– Ничего не может быть прекрасней.
Мы вышли наружу и зашагали по песку. Он разулся и сказал, что я могу сделать то же самое. Сказал, что обувь мешает слышать песню земли; и я подумала: как это поэтично, сбросила обувь, и мы пошли дальше по чистому серому и искрящемуся в ночи песку озерного берега. Песок был теплый, зернистый и одновременно мягкий, и, хотя я не слышала сквозь ноги песню земли, было приятно чувствовать, как песок просачивается между пальцами, нежно их поглаживая.
Он посмотрел на мои ступни и сказал, какие, мол, прелестные пальчики, и если я пожелаю, то он сделает мне колечко на мизинец. Я взглянула на него – луна дрожала на воде, как призрак, но добрый призрак, шуршал песок под нашими ногами, и вечерний свет отражался в его глазах – и поняла с абсолютной уверенностью, что этот человек влюбился в меня.
– Конечно, – услышала я.
– Что?..
– Я ничего не говорил. Это шелест озера.
Мы сели на песок. Он был очень внимателен и сел не слишком близко. Больше того, я даже сказала, что он может сесть поближе. Тогда он объяснил, что, поскольку мне всего пятнадцать и я еще несовершеннолетняя, он не вправе прикасаться ко мне. Сказал, что, когда подметил меня в колокольчиковом лесу, я показалась ему старше. Но это не важно, потому что он с радостью меня подождет.
– Подождешь для чего?
– Подожду, пока ты не скажешь, что готова, если будешь готова. Это ты должна сказать, врата открыты или закрыты…
«Что за врата?» – подумала я. Иногда он говорил такими вот загадками, а иногда я не знала, то ли он что-то сказал, то ли просто мне послышалось, – или же что-то и вправду было в том напитке, который он мне дал, – а может, действительно это всего лишь шелестело озеро, накатываясь на берег.
Мы долго разговаривали; он попросил позволить ему взять меня за руку, и я, веря, что он не потребует большего, позволила. Он хотел знать обо мне все. Какая музыка мне нравится, какие книги я прочитала. Я рассказывала, а он слушал. Сказал, что знает книги, которые я назвала, но что касается последних песен, тут он немного отстал и постарается послушать те, что я перечислила.
Я уже больше не боялась. Чувствовала себя свободно с ним. Больше того, захотелось придвинуться к нему поближе, хотелось, чтобы он обнял меня, но я не осмеливалась признаться – что, если он неправильно истолкует мое желание? – мне ведь хотелось, чтобы он только обнял. Тогда вместо этого я снова спросила, как его зовут. И на сей раз он сказал свое имя.
Я вам его не повторю. Оно останется между ним и мной, и для этого есть достаточное основание. Но поскольку вы любопытны, а я не могу постоянно называть его «он», скажу одно из его тамошних имен, которых у него больше ста. Мы звали его Хайэроу, у него это звучало как Йероу.
Он спросил, можно ли ему нашептать мне сон. Я не представляла, что это значит. Но смежила веки, и следующее, что я почувствовала, – это что он меня обнимает. Вот только что он держал меня за руку, а в следующее мгновение я уже лежала у него в объятиях и он что-то нашептывал мне на странном и чарующем языке. Я сознавала, что тону, то есть погружаюсь в сон, но не было ни малейшего желания прерывать погружение. Больше не нужно было притворяться усталой, хотелось, чтобы сон объял меня. Помню его шепот мне в ухо, и постепенно шепот слился с шелестом озера.

Меня разбудил стук, будто большая птица стучала клювом в окно. Оглядевшись, я увидела, что лежу на одном из грязных матрасов, брошенных на пол в общей комнате. Занавески на окне не было, и солнце струило яркие лучи сквозь пыльное стекло, высвечивая всю гигантскую паутину по стенам. Йероу спал почти рядом со мной. Я догадалась, что он принес меня на руках с озера. Бросил другой матрас рядом с моим и сейчас крепко спал.
Но стук продолжался. Громкий, ритмичный, и доносился он из кухни. Спала я полностью одетой. Я провела рукой по слипшимся и спутавшимся волосам и села. Потом поднялась и переступила через крепко спавшего Йероу. Дверь в кухню была приоткрыта, и я пошла посмотреть, что это стучит.
Подойдя к двери, я обомлела.
На деревянном кухонном столе, освещенный ярким солнцем, бившим в окно, лежал нагой мужчина. Он лежал на спине. Верхом на нем спиной ко мне сидела нагая женщина. Ее золотистая кожа мерцала, усеянная перламутровыми капельками пота. У нее были блестящие длинные волосы, белокурые, с ореховыми и платиновыми прядями, частью заплетенные и стянутые сзади, и они прилипли к сверкающей пóтом спине. Она скакала на мужчине, и от ритмичных толчков ее таза неровные ножки стола стучали о пол кухни.
Она почувствовала мое присутствие. Не останавливаясь, она обернулась и посмотрела на меня через плечо. Она не казалась рассерженной, оттого что ее застигли за этим занятием, но и довольной тоже не выглядела. Пристально глядя на меня, она спросила:
– Ты кто?..
Я ничего не ответила. Запах их соития наполнял помещение, как дымная гарь. Мужчина оторвал голову от стола и посмотрел на меня поверх ее бедра, потом поманил к себе.
– Жди своей очереди! – резко сказала мне женщина и, отвернувшись, задвигалась на мужчине еще яростней.
Я грохнула дверью и бросилась назад, к спящему Йероу. Хлопнувшая дверь разбудила его. Он поднял голову и посмотрел на меня счастливыми глазами.
– Ты знаешь, что там двое трахаются, – сказала я, – трахаются на твоем кухонном столе?..
– О!..
– В соседней комнате! Мужчина и женщина!..
– Гм. Кто это?..
– Кто-кто? Понятия не имею кто!..
– Это, верно, Лейла. Или кто-то из других женщин. Не обращай на них внимания, и они скоро уйдут…
Я воззрилась на него:
– Скоро уйдут? Что это за место такое?..
– Ну, – хмыкнул он, почесывая голову, – я предупреждал тебя. Я делю этот дом с другими людьми. – Он явно не воспринимал эту историю всерьез. – Хочешь позавтракать?
– Только не после того, что я сейчас видела на кухонном столе. Мне нужно принять душ…
– Тут нет душа. Мы моемся в озере. Я пойду с тобой…
– Нет, спасибо…
Мне нужно было побыть одной. Я уже замышляла уйти, но не собиралась объявлять об этом. Дело даже не в боязни, что Йероу мне помешает; просто я хотела ускользнуть потихоньку. Думала взять лошадь и вернуться домой по нашим следам.
Но чтобы выйти из дома, нужно было пройти через кухню. Пара, что трахалась на столе, угомонилась и теперь, блаженствуя, лежала в объятиях друг друга, и пот сверкал на их бедрах. Я прошмыгнула мимо них, выскочила наружу и пошла к озеру.
Стояло дивное утро, но солнце отражалось от воды и резало глаза, то есть настолько ярким был его свет, что глазам больно. Пришлось приставить руку козырьком. Колкие, как песчинки, частицы света ранили глаза. И однако, на что я ни смотрела, все казалось дочиста отмытым или новым, как видится новым ребенку.
Я остановилась у кромки воды и плеснула пригоршню себе в лицо. Вода была прозрачной и такой холодной, что даже дыхание перехватило. Капли воды на руке, сияющие всеми цветами спектра, выглядели одновременно и скромней, и необычней, чем такие же капли дома. Я долго сидела на корточках на берегу, разглядывая воду на руках, – то ли как простушка, то ли как философ, не знаю.
Конюшня, в которой держали белую лошадь, находилась в двадцати или тридцати ярдах от дома. Думая, что Йероу может наблюдать за мной из окна, я так и продолжала сидеть на корточках и решала, то ли идти прямо к конюшне и вывести лошадь, то ли дождаться более удобного момента, когда поблизости никого не будет.
Затем я услышала позади себя шелест песка и приближающиеся легкие шаги. Я подумала, что это Йероу, но, обернувшись, увидела женщину с кухни.
Она была по-прежнему нага и – в этом феерическом свете, ранящем радужку, – ошеломительна. Ее темные глаза не отрываясь смотрели на меня. Она была высокой и гибкой, как скаковая лошадь, смуглокожей, с едва заметными веснушками. Скулы такие острые, что можно порезаться. Длинные, с разным оттенком волосы ниспадали ниже янтарных сосков. Я с трудом могла отвести глаза от ее «киски» и длинных стройных ног. Несомненно, она была самой красивой женщиной, какую мне доводилось видеть, и хотя я, как всегда считала, была хорошенькой, по сравнению с ней чувствовала себя чахлой замухрышкой.
Она молча прошла мимо меня и ступила в воду, но повела рукой, то ли признавая, то ли отвергая, не могу сказать. Остановилась, повернулась ко мне и плеснула водой себе на плечи, продолжая глядеть на меня, и вода шипела и пенилась, искрясь на ее коже молочным светом.
– Чудесное утро, – сказала она. Говорила она с легким акцентом, которого я не могла определить. – Раздевайся и иди сюда.
– Благодарю. Там, откуда я пришла, мы предпочитаем ходить одетыми.
– Не будь такой мрачной. Иди сюда. Знаю, тебе хочется полизать мою киску.
– О господи! Куда я попала? В лагерь к извращенцам?
Я была возмущена. Повернулась и пошла обратно к дому.
– Ей-богу, прости!
Я проигнорировала ее крик. В ее голосе звучала насмешка, а не извинение.
Подходя к дому, я услышала голоса и смех. В дверь я увидела Йероу, который рассказывал какой-то анекдот корчащемуся от смеха извращенцу с кухонного стола. Они дымили самокрутками и громко разговаривали.
Я развернулась и направилась прямо в конюшню. Белая кобыла всхрапнула, увидев меня, когда я открыла денник. Я сняла со столба древнюю попону и накинула ее на спину лошади. Единственная упряжь, которая нашлась, – потрепанная кожаная уздечка. Перекинув уздечку через голову лошади, я вывела ее из конюшни.
Среди деревьев за домом вилась тропа. Я решила провести лошадь там, поскольку, если идти берегом, меня заметят – и в первую очередь сексуально озабоченная богиня, смывавшая с себя пот соития, – и рассчитывала, что смогу под деревьями пройти до дальнего конца озера. Это было нетрудно, хотя лесная тропа все время поднималась, пока я не нашла, где она снова стала спускаться, и вскоре мы оказались на той тропе, по которой прискакали сюда. Когда я убедилась, что никто меня не преследует, я вскочила на лошадь и пустила ее рысью.
Кобыла была превосходна. Великолепно слушалась меня. Будто читала мои мысли. Стоило только подумать, чтобы перейти на рысь, и она тут же исполняла мое желание, на галоп – пускалась галопом. Я скакала два часа без остановки: легким галопом, рысью или ехала шагом. Я была уверена в правильности выбранной дороги, потому что всегда отлично ориентировалась, да к тому же узнавала детали местности – форму холмов, поляны, низину, ручей, перекрученное и склоненное ветром дерево, – запомнившиеся по ночной скачке. К тому же я знала, что мы двигались приблизительно на запад, и могла ориентироваться по солнцу, продолжавшему подниматься впереди меня на небе.
Спустя два часа я остановилась и дала лошади напиться из другого ручья. Спешилась и пустила ее пастись, пока солнце стояло, кипя в зените.
Когда лошадь отдохнула, я вновь вскочила на нее и продолжила путь, как мне казалось, по дорожке для верховой езды. Я все время высматривала заросший травой склон – мы поднимались по нему после того, как проскакали галопом по свежему зеленому лугу, и сейчас я искала склон, спускавшийся к тому лугу.
Но не могла найти его.
Я не боялась, потому что знала: все, что надо делать, – это двигаться, держа солнце за спиной, и в конце концов мне попадется ферма, деревня или городок, откуда смогу позвонить маме с папой. Они будут беситься от злости, но приедут и заберут меня. Однако я еще час или два тряслась на лошади или шла пешком, ведя ее в поводу, и не видела ни единого признака жилья.
Я свернула с дорожки, направила лошадь вверх по склону и с гребня холма смогла оглядеть окрестности. Всматриваясь в даль, я надеялась увидеть блеск вод Трента или Соара или что-нибудь, что могло указать на Дербишир, или Ноттингемшир, или Лестершир, или дорогу назад, в Чарнвудский лес. Местность была красивой, но незнакомой; красивой, но внушавшей дурное предчувствие. Я потерялась.
– Нет, не потерялась, потому что я нашел тебя.
Это был Йероу. В белой рубахе, он стоял у меня за спиной на утесе.
– Ты следил за мной…
– Я ведь не мог теперь оставить тебя одну, правда?
– Я хочу вернуться домой…
– И ты вернешься. Но не сейчас…
– Перестань мне лгать! Просто покажи дорогу, и я поеду! Просто выведи на дорогу, это все, что от тебя требуется, выведи…
– Твоя жизнь теперь вышла на другую дорогу, Тара…
Я спрыгнула с лошади, подбежала к нему и ударила хворостиной, которой подгоняла лошадь. Удар пришелся на подбородок, затронув и шею; он дернулся, но не сделал попытки защититься или ответить. Мгновенно на месте удара появилась кровавая полоса.
– Я заслужил это тем, что привез тебя сюда, – сказал он. – Понимаю.
Я заплакала, оттого что не знала, что делать, и была напугана.
Он привлек меня к себе и обнял:
– Не плачь, Тара, не плачь, потому что твои слезы – слезы неба…
– Просто выведи меня на дорогу! Пожалуйста! Выведи на нужную дорогу! Я хочу вернуться домой…
Он продолжал прижимать меня к себе:
– Я мог бы вывести тебя на дорогу, но все равно тебе понадобится шесть месяцев, чтобы вернуться домой. Я отвезу тебя обратно и расскажу, как мы здесь живем.

20

Нимми-Нимми-Нот, твое имя Том-Тит-Тот.
Английский вариант «Румпельштильцхена»

– Не часто увидишь, чтобы врач курил. В своем кабинете. – Это были первые слова, произнесенные Женевьевой с момента, когда Тара начала свой рассказ.
Андервуд сидел за столом и делал рабочие пометки по ходу дела прямо на компьютере. Тара прервала свой рассказ, чтобы сходить в туалет, и Женевьеве пришлось говорить через всю комнату, на расстоянии дюжины шагов.
– Заботитесь о ней, как мамочка? – сказал он, не поднимая головы.
– Разве?
Он еще несколько раз ударил по клавишам:
– Знаете, почему она захотела, чтобы вы присутствовали? И против моего желания?
– Доверяет мне?
– Доверие тут совершенно ни при чем. Ей нужны люди, чтобы населить ее питер-пэновский мир. Вы ее Венди.
– Вы так считаете?
– О да. Венди всех оберегает. Всех поддерживает. Присматривает за всеми. Заменяет мать пропавшим мальчикам и девочкам.
– У Тары уже есть мать.
– Да, от которой она сбежала. Но ей нужна надежная мать. Суррогатная. И вы прекрасная кандидатура на эту роль.
– Это должно меня беспокоить?
– Не вижу серьезного повода для беспокойства. Вы – Венди, потому что вам доверили присутствовать при записи стенограммы. Вы приемлемый посредник для семьи. Ведь вы жена брата? Это означает, что вы одновременно родня и не родня. Она умна, эта Тара.
– Это ваш диагноз?
– Я не обсуждаю пациентов ни с кем, кроме их близких родственников. Простите.
– Намекаете, чтобы я кое-чего не касалась?
– Я бы так сказал: только моей привычки курить.
– Знаете что? Вы обычный грубиян.
Андервуд поднял глаза от клавиатуры. Он выглядел довольным:
– Посмотрите на те дипломы в рамках на стене. Право быть грубым я заслужил упорным трудом. Я дипломированный дурак. – Он с удовольствием пыхнул сигарой. – Не желаете попробовать? Чудесная вонь от них.

– Господи, ну он и оригинал! – сказала Женевьева Питеру, вернувшись в «Старую кузницу»; они сидели за стаканом вина, наслаждаясь редким моментом, когда остались вдвоем, а дети или спали, или наверху блуждали в интернете.
– Мне он очень нравится, – ответил Питер. – Ты сказала ему, что у тебя степень магистра по психологии?
– Боже, нет, конечно! В любом случае психиатры не доверяют психологам. Я решила, пусть лучше определит мой психотип, а там посмотрим, что скажет. Идиотская Венди. Он пытался провоцировать меня. Почему-то.
– Так что он говорит? В итоге.
– Он избегает профессионального жаргона, что не может не радовать, но, полагаю, он скажет нам, что Тара патологическая нарциссистка и что ее история – тщательно продуманная компенсация неспособности исполнять повседневные обязанности взрослого человека. Он предположит, что внезапное потрясение, испытанное ею, когда она поняла, что беременна в свои пятнадцать лет, и поспешный аборт вкупе со страхом родительского осуждения вызвали кризис и задержку развития. Вместо того чтобы решительно справиться со всем этим, она сбежала… Он скажет нам, что для этих людей – патологических нарциссистов – характерно не иметь постоянной работы, не жениться или не выходить замуж, не растить детей, не обзаводиться домом, не иметь настоящих друзей или долгих отношений. Она где-то шаталась двадцать лет, в основном… Больше того, он даже может сказать, что она страдает психосоциальной низкорослостью, как некоторые дети – жертвы постоянного насилия, останавливающиеся в росте.
– Боже! Рад, что я всего-навсего гну подковы, чтобы заработать на жизнь.
– Она не единственный согнутый человек в мире, Питер.
– Знаю. Просто это звучит ужасно хреново.
– Да ладно. Всем хреново.
– Как по-твоему, почему она сейчас решила вернуться?
– Я думала над этим. Видишь, как она приветлива с нашими детьми? Думаю, ей хочется иметь собственных, а время уходит. Так что этим своим возвращением она перестраивается. Нужно отыграть назад, туда, где стоят защитным кругом повозки. Допускаю, что не все женщины хотят выдавать ребенка за ребенком, как я, но даже те женщины, кто испытывает отвращение при самой мысли о детях, подсознательно стремятся иметь их.
Питер и Женевьева хотели еще детей, но это было уже невозможно.
– Мне так ее жалко, – сказал Питер.
– Знаю, что жалеешь ее. Иди сюда. Дай я тебя обниму. Кстати, о жалости к подросткам. Как ты думаешь, с Джеком все в порядке?
– А что?
– Не знаю. Что-то он в последнее время выглядит не слишком.
– А, да он зол на меня, потому что я велел ему помочь этой старушке, через дорогу от нас. С ним все нормально. Кстати, то, что ты говоришь об этих, как их… нарциссистах?..
– Что?
– Не имеют постоянной работы, не женятся, не растят детей, не обзаводятся домом, не имеют настоящих друзей. Знаешь, это напоминает мне кое-кого еще.

Ричи закончил выступление в «Призрачной карете» мощным блюзом и сорвал аплодисменты. Раз в неделю он вел музыкальный вечер в большом банкетном зале в задней части «Кареты», обычно собиравший массу народа. Концерт назывался «Вечер инди». Ричи всегда говорил, что не понимает, в чем особенность инди как стиля, поскольку, мол, как это можно, кто бы что ни делал, не зависеть от всех иных стилей, тем не менее эта музыка неизменно привлекала больше народу, чем фолк, рок, этника или, скажем, «маринованный поросенок». Все объяснялось просто: Ричи был крайне искусен во всех этих жанрах – даже в последнем из упомянутых – и мог, если было желание, легко заткнуть за пояс любого приглашенного музыканта или группу.
Но он был скромен и никогда не перетягивал одеяло на себя. От него всегда ждали гитарной программы, соло или в сопровождении парочки седовласых ископаемых хипарей, которых он знал с давних времен; и, хотя играл он куда круче большинства гостей, он всегда старался дать им возможность завершить вечер. Если только они не были ужасны, как сегодняшняя приглашенная группа «Псы», состоявшая из трех мальцов. Ричи спас вечер, сперва присоединившись к мальчишкам на сцене, чтобы подбодрить их, а затем выдав под занавес термоядерное попурри из блюзовых и фолковых мелодий, но чувствовал себя выпендрежником.
Выпендрежником, поскольку голова все не проходила и он подумал, что, если забудется в музыке, боль уйдет. Между тем он занимался самолечением с помощью пива и виски. Не имело значения: трезвый как стеклышко или пьяный, он всегда мог завести публику.
А вот со студийными записями у него как-то не задалось. Не то чтобы их не было совсем – он успел выпустить три виниловые пластинки на мейджор-лейблах. Первые два альбома продавались из рук вон, несмотря на хорошие отзывы в центральной прессе, так что «трудный третий» должен был прогреметь или умереть. Он умер. Ричи вернулся несколько лет спустя, когда музыкальная индустрия почти полностью перешла с винила на компакт-диски, и выпустил еще пару альбомов на небольшом, но уважаемом лейбле. Играл он невеселую, эклектичную смесь блюза и рока, густо политую синтезаторами, но с рычащим вокалом. Никогда он не поспевал за волной.
В промежутках он был вполне востребованным сессионным гитаристом и неоднократно приукрашивал запоминающимся соло или риффом ограниченные идеи той или иной поп-дивы. Он тратил уйму времени на то, что называл «шлифовкой дерьма», а потом наблюдал, как это отшлифованное дерьмо взмывает в стратосферу, оставляя за собой серебряный или золотой звездный след. Его единственным вознаграждением мог быть скромный разовый гонорар. Сессионные исполнители не получали роялти.
Однажды он отшлифовал дерьмо с такой любовью, что оно двадцать недель занимало первую позицию в хит-параде синглов. Он добавил броское вступление и эффектный проигрыш к вялому трехаккордному недоразумению, которое на последнем издыхании приволок в студию знаменитый эгоманьяк с оранжевым загаром и пышной шевелюрой. Песню использовали в фильме-блокбастере, она разошлась миллионами копий по всему миру. Ричи ничего с этого не имел.
Он был сыт по горло. Заручился поддержкой профсоюза музыкантов и собрал достаточно денег, чтобы подать иск о выплате ему процентов со всего этого успеха. В суде оранжевый бесстыдно лгал, ему вторил и рекорд-лейбл. Ричи проиграл, и, хотя все знали, что главную работу сделал он, неудачный иск оставил Ричи без гроша.
После этого он расстался со своими амбициями. Можно быть стареющей рок-звездой, но нельзя быть стареющим рокером со звездными претензиями. Ему следовало только не расслабляться, чтобы остаться чертовски хорошим музыкантом.
Не считая вспышек мигрени, вечер, после того как публика своим безразличием вынудила «Псов» ретироваться, прошел отменно. Ричи и его команда старперов вновь завели народ, гибко смешивая стандарты, классику и собственные композиции Ричи на тему утраченной любви, где все говорило, хотя, кроме Ричи, никто не знал этого, о Таре и утрате ее.
Была лишь одна ложка дегтя в этой бочке меда. Весь вечер какой-то тип из публики смотрел на него волком.
Когда Ричи был молодым музыкантом, он научился не замечать публику или, по крайней мере, видеть в ней единое существо, тяжело ворочающегося зверя со множеством глаз, множеством щупалец, которого нужно было укротить и покорить. Но сейчас, с его музыкантами, столь опытными и непринужденными, что казалось, они играют, не прилагая никаких усилий, он мог позволить себе оглядеться, заметить особенности в реакции публики и выделить какие-то личности. Это становилось интересным хобби: наблюдать людей, которые наблюдают его.
И вот этот единственный обшарпанный хмырь, сидя за столиком у стены, весь вечер сверлил его злобным взглядом. Сидел один, потягивая весь вечер единственную пинту пива и излучая презрение. Ричи с первого взгляда распознавал профессиональную невозмутимость людей с рекорд-лейблов, из отдела «артисты и репертуар», – те прикидывались, что их ничем не удивить, наблюдали мрачно, без улыбки и эмоций. Тут же была не демонстративная невозмутимость. Тут было что-то иное.
Лицо у человека было каменным, но его враждебность все же чувствовалась.
Даже такому бывалому музыканту, как Ричи, это действовало на нервы.
После грандиозного блюзового финиша весь зал – полторы сотни слушателей – взорвался аплодисментами, но мрачный незнакомец, не спускавший глаз с Ричи, не выказал никакой реакции. Ни проблеска интереса. Лишь все тот же злобный взгляд.
Ричи опустил гитару на подставку и ушел со сцены. Замызганный коридор за нею служил вместо артистической. Это было всего-навсего место, откуда исполнители выходили и куда уходили, а публика воображала, что там гримерная.
Там Ричи обнаружил полотенце и хмурую троицу «Псов», парнишек с щетинистыми подбородками и взъерошенными волосами. Ричи показалось, что со времен его юности подростковый дресс-код совсем не изменился.
– Трендец как круто, – сказал один из юнцов.
Ричи кивнул и вытер лицо, потное от жара софитов и духоты переполненного зала.
– Спасибо. Похвала другого музыканта – лучшая из похвал.
– Какие мы, на хрен, музыканты, сам видел – дерьмо на палочке, – сказал другой из «Псов».
– Не дерьмо, нет; кое-что у вас получалось. Вот контакт с публикой вы в какой-то момент потеряли, а тогда вернуть ее внимание очень трудно.
– Посоветуй что-нибудь начинающей группе, – попросил третий.
– Не смотрите на меня, потому что я гробил все, к чему прикасался. Вот вам хороший совет: делайте не так, как я. – Он поднял спортивную сумку, полную компакт-дисков. – Ну, пошел обратно – если толкну сколько-то дисков, неделю буду сыт.
Ричи вышел и разложил компакты на столике рядом со сценой. Обычно ему удавалось продать десяток-полтора дисков с хорошей скидкой и пополнить свой тощий бюджет. Он всегда упоминал о предстоящей продаже два-три раза в ходе выступления, так что несколько человек уже поджидали его у сцены с купюрами наготове.
Кое-кто желал, чтобы он подписал свой диск, и Ричи с удовольствием срывал целлофановую обертку и расписывался на обложке; в противном случае он клал в карман десять фунтов – такую цену он назначал за каждый диск, – жал покупателю руку и подзывал следующего в очереди. Он продал несколько альбомов, а затем повернулся к молодой женщине в темных очках и кожаной куртке, которая уже взяла диск со столика.
– Конечно, я хочу автограф, – сказала молодая женщина.
– Черт, – воскликнул он, – черт!
Он никак не ожидал, что она появится на одном из его выступлений. Он не так представлял себе их встречу после того, как Питер сказал, что Тара хочет увидеть его. Руки его дрожали. Нужно было пропустить стаканчик чего-нибудь.
Она не сняла темных очков. Даже несмотря на полумрак зала, он видел ее взгляд сквозь затененные стекла, стеснительный, но спокойный. Ее губы слегка раздвинулись:
– Как ты?
– О’кей, – сказал Ричи. – Слушай, подожди меня в баре. Там потише. Я тут закончу и приду.
Она снова взглянула на него, тихо положила диск обратно на столик, повернулась и ушла.
Кто-то еще хотел купить диск. «Отлично выступил, Ричи», – прозвучал бестелесный голос. Еще десятка перешла из рук в руки. Ричи едва соображал, что делает. Кивал и улыбался, но сердце его колотилось и раскалывалась голова.
Наконец остался один человек, желавший получить диск. Это был тип, который весь вечер сверлил его неприятным взглядом.
– Подпиши для меня, – сказал незнакомец.
Ричи посмотрел ему в глаза. Ну да, ничего знакомого. Совершенно посторонний тип.
– Какое имя? – спросил Ричи.
– Просто распишись.
Ричи подписал, получил десятку, которую сунули ему в руку, и тип растворился в шумной толпе пьющих.
– Мерзкий хмырь, – сказал один из «Псов».
Ричи надул щеки, помотал головой и убрал компакты в сумку. Вернется за своим хозяйством позже. Протискиваясь сквозь поддатую толпу, он удостоился нескольких одобрительных шлепков по спине: «Отлично, Ричи», «Не растерял запала, сынок», «Полный блеск, Ричи, кореш».
Он вышел из зала и направился на поиски Тары.

21

В прозаический век, как ни в какие иные времена, уважительное отношение к сказкам есть дело первостепенной важности.
Чарльз Диккенс

Бар был старейшей частью паба «Призрачная карета». Там был низкий потолок с выступающими балками, а по неотделанным кирпичным стенам развешена разная украшенная медью конская сбруя. Помещение мерцало отраженным от меди и латуни светом. Ричи нашел Тару за столиком в углу, ее тонкая, цвета слоновой кости рука лежала на пустой столешнице. Темные очки она так и не сняла.
Он спросил ее, что она будет, и Тара попросила заказать ей «укус змеи» – смесь биттера и сидра с рюмкой черносмородинового ликера, нелепый коктейль, который они обычно пили, когда были малолетками. Для Ричи напитки в «Призрачной карете» были за счет заведения. Себе он заказал более благоразумные пинту биттера и виски на запивку.
Он поставил стаканы на столик и опустился рядом с ней. Попытался заглянуть в ее глаза за очками. Подумал, что она скрывает взгляд. Она подняла «укус», сделала глоточек и осторожно поставила стакан на столик.
– Сними, пожалуйста, эти очки.
– Свет режет мне глаза.
– Все же не могла бы ты снять их?
– Зачем?
– Чтобы можно было поговорить.
– Говори ртом. Не глазами.
Ричи ничего не ответил на это.
Тара вздохнула и сняла темные очки, сложила их и пристроила рядом со стаканом. Ресницы ее трепетали. Искоса посмотрела на него.
«Господи!» – подумал он, Женевьева была права. Тара выглядела неправдоподобно молодо.
– Так что у тебя с глазами?
– Слишком чувствительны к свету.
– К врачу ходила? К окулисту?
– Нет.
– Стоит сходить. Провериться. – Он пригубил пиво, и пена оставила след на его верхней губе.
– Наверно, стоит.
– Не откладывай. Пока не зашло слишком далеко.
Ричи проглотил виски и сморщился, не от вкуса скотча, а от вспышки головной боли. Постукивая стаканом о стол, он смотрел на пожилую пару, обнимавшуюся у двери. Двадцать лет назад его и Тару вышвырнули из этого самого паба за слишком страстный поцелуй.
– Похоже, тебе особо нечего сказать, – хмыкнул он.
– Да. Нечего.
Сам не зная того, Ричи перешел на скороговорку, как разговаривал с Тарой двадцать лет назад:
– Я к тому, что Питер мне выложил, ну, выложил эту гребаную историю, какой ты ему мозг парила. Это ж блеск, просто блеск. Вернуться домой с такой туфтой. Наплести с три короба, Тара, с три короба, всегда знал, что фантазия у тебя отлично работает, но думать кого-то обмануть такой историей… Но нет худа без добра. Это не просто слишком, а… как я представляю, слиииишком несуразно, чтобы люди поверили, – двойной обман, полный абсурд, безрассудство.
– Ты прав.
Он снова заговорил нормальным языком:
– Двадцать проклятых лет, Тара. Двадцать. Я чуть не сгнил в тюрьме за то, что будто прикончил тебя, знаешь ты об этом? Я сидел в тюрьме. Двадцать лет я, – он стукнул себя по голове, – все думал, ломал голову.
Пожилая пара у двери оглянулась на громкий голос Ричи.
Тара потянулась через столик погладить руку Ричи, но он отдернул ее.
Некоторое время они сидели, храня невыносимое молчание.
– Ты играешь теперь просто поразительно, – сказала она.
– Да?
– Правда. Поверить не могу, как изменилась твоя игра.
– Ну, за двадцать-то лет можно было немного наблатыкаться, да?
– Но похоже, ты достиг того, чего добивался. Так хорош, как всегда хотел. Даже лучше.
– Где ты была, Тара?
– Не знаю.
– Что? Не знаешь?
– Нет, не знаю. Я не прикидываюсь. Просто не знаю. Могу объяснить шесть месяцев, а потом провал в девятнадцать с половиной лет. Я хожу к психиатру. Он решил помочь мне восстановить в памяти пропавшие годы. И прежде чем ты что-то скажешь, знай, я не жду, что ты мне поверишь. Не жду ничего, кроме оскорблений, гнева, презрения и непонимания. Можно теперь я надену очки, потому что свет действительно режет мне глаза?
Ричи в упор посмотрел на нее. Ее лицо как будто ни на день не постарело с тех пор, как он видел ее в последний раз. Сейчас его покрывал приятный загар, какого у нее никогда не было – рыжевато-коричневого или золотистого оттенка, который шел ей. Заглянув ей в глаза, он увидел в них боль, но также и юность, кристально чистый источник. Показалось, что вокруг глаз пролегли тоненькие серебристые морщинки смеха, которых не было прежде. Однако было в ее поведении нечто, чего раньше тоже не было, словно что-то грузом давило ей на плечи. Может, некое знание, но что бы это ни было, оно было новым.
Ричи кивнул, и она снова надела очки. Ему пришло в голову, что, возможно, она просто прячется за очками, пользуется ими, чтобы он не прочитал по ее лицу истину. Болезненная чувствительность глаз – удобный предлог для людей, не желающих, чтобы их раскусили.
– Ты правда не знаешь, где была? Что, у тебя амнезия? Память утратила?
– Видимо. Кроме шести месяцев. Которые помню очень ясно.
Ричи в раздражении отвел взгляд от нее и в этот момент заметил, что кто-то зло сверлит его глазами сквозь стеклянную вставку в двери бара. Это был тот человек, что все вечернее выступление пристально смотрел на него.
Он безмолвно, одними губами, крикнул:
– Чего надо, ублюдок?
Тара обернулась, чтобы посмотреть, на кого обращен злой взгляд Ричи, но было слишком поздно – человек исчез.
– В чем дело?
– Какой-то тип докапывается.
– Кто?
– Понятия не имею, но, если он не отвяжется, я ему врежу по роже.
Она улыбнулась вымученно:
– В этом ты ничуть не изменился.
Она потянулась, чтобы коснуться его, и на этот раз он позволил ей погладить тыльную сторону руки. Он покачал головой:
– Как собираешься возвращаться домой?
– Пойду пешком.
– Это ж почти две мили.
– Когда-то нам ничего не стоило пройти две мили. Или десять. Шли десять миль домой с концерта какой-нибудь дерьмовой группы.
– Я тебя подвезу.
– Нет, спасибо. Я видела, сколько ты убрал за вечер на сцене. Нагрузился о-го-го как.
– Тогда я пойду с тобой до дома.
– Ни к чему.
– Нет, я провожу. Никогда не знаешь, на кого можно напороться.
– Ладно.
– Допивай, и пойдем.
– Еще нет одиннадцати. Хозяин еще не объявлял, чтобы делали последние заказы.
– Все изменилось. Больше не объявляют, – сказал он. – Это все ушло.

Ричи собрал гитару, усилитель и прочую аппаратуру и сложил в свой универсал на стоянке паба. Он собирался проводить Тару, затем пройти еще милю до своего дома, а машину забрать утром.
Прежде чем запереть машину, он протянул Таре один из компакт-дисков.
– Возьми. Может, послушаешь, – сказал он.
– Это компакт-диск, да?
– Типа того.
– Никогда, вообще-то, не слушала компактов. Помню, как у тебя только и было разговору, что кассеты вытесняют винил. А теперь компакты вытеснили кассеты.
– Издеваешься, да?
– Нет. Я видела несколько в доме у мамы с папой. Это же просто диск, правильно?
– Ладно, идем.
Они отправились по пешеходной дорожке и через несколько сотен метров подошли к воротцам, за которыми начиналось поле.
– Идем по Барсучьей тропе?
– Конечно.
Тропа пересекала поле, потом бежала вдоль тощей рощицы; дальше узкая тропинка поднималась на вершину холма, откуда, извиваясь, вела к дому Мартинов. Они много раз проходили этот путь в прежние годы в темноте или при свете луны вдвоем, иногда с Питером, но чаще вдвоем и взявшись за руки. Никто другой не называл этот путь Барсучьей тропой. Они же называли его так потому, что как-то ночью, возвращаясь из «Кареты», увидели посредине тропы огромную зверюгу в черно-белую полоску; барсук замер и уставился на них чуть ли не в изумлении, прежде чем удрать.
Не один весенний вечер до исчезновения Тары провели они, лежа в траве после вечера в «Призрачной карете» и занимаясь любовью, там-то она и забеременела.
– Можно, я расскажу, что мне приснилось прошлой ночью? – спросила Тара, когда они вышли на полевую тропу; трава была все еще припорошена снежной пылью; снег блестел под восковой луной, подмерзшая земля скрипела под ногами. – Надеюсь, мои сны раскроют, что творится со мной. Я хотела рассказать их мозгоправу, но он не проявил интереса. Я всегда думала, что психиатров должны интересовать сны.
– Расскажи мне.
– Я шла здесь и искала тебя. Сперва, знаешь, это была забава, шутка, ты как будто прятался от меня. Я забеспокоилась. Искала тебя повсюду. Затем нашла большую кучу листьев, разгребла их сверху и увидела тебя, спящего. Я спросила, что ты делаешь. Ты проснулся, зевнул и ответил: «Я в зимней спячке». Потом я проснулась. Как думаешь, что это значит?
Это ты, ответил он, это ты была в спячке, если на то пошло. Только не в моем сне, Ричи; там это был ты. Это ничего не меняет. Нет, меняет, не знаю как, но меняет, а разве тебе не холодно? Немного, я рассчитывал ехать домой на машине. Ты напился, так что какая машина, а кстати, хочешь взять меня за руку?
Ну ты даешь. Двадцать лет ни слуху ни духу, а теперь телячьи нежности. Извини, но я бы пока обождал.
Ты не хочешь взять меня за руку, но не прочь пройтись со мной до дому в этом тонком джемпере. Я закурю, хочешь, нет? А в пабах действительно больше нельзя курить? Кончай издеваться. Да не издеваюсь я, ух ты, смотри, лиса!
Ричи застыл с зажигалкой, поднесенной к сигарете; они смотрели на лису, крадущуюся среди хилых березок, луна серебрила ее красно-коричневую шубку и хвост. Она ступила в тень и исчезла.
Помнишь барсука? Я-то, конечно, помню. Помнишь, что ты сказал мне той ночью? А, к черту все это, где ты была, Тара, где ты была?
Она сняла темные очки и в упор посмотрела на него. Зрачки, в которых плескался лунный свет, были огромны, как у наркоманки. Она смотрела ему в глаза, и на мгновение он почувствовал головокружение и испуг.
А ты вспомни то обещание. Да, меня долго не было, но это ничего не отменяет. Ты моя единственная надежда, Ричи. Мой единственный конь в забеге. Мама с папой просто ошарашены и не знают, что и думать о моем возвращении; Питера я бешу; его жена смотрит на меня как на склянку с мочой для анализа, а этому мозговеду, ей-богу, лишь бы спустить с меня трусы и отшлепать. А еще есть ты, Ричи. Ты, кому я доставила больше всего страданий, но кто единственный может дать мне полшанса справиться со всем этим.
Хватит, Тара.
Видишь вон то место? Мы лежали там с тобой, помнишь? Как правда то, что это было, правда и то, что я говорю тебе. Все, что я прошу, – это на секунду услышать меня, допустить на секунду, что, возможно, со мной, как я рассказываю, произошло что-то невероятное. Действительно произошло. А потом можешь снова считать, что я лгунья, или сумасшедшая, или кто там еще. Но я требую, требую эту секунду.
Нет, не могу.
Ты не представляешь себе, Ричи. И никто из вас не представляет. Этот мир покрывает завеса, тонкая, как дым, временами она приподнимается, и тогда мы можем увидеть невообразимое. Невообразимое, Ричи.
Да ну?
Не заставляй меня доказывать, потому что, если захочу, я могу воздействовать на сознание, что-то внушать. Реально могу.
Ты уже внушила мне парочку убийственных мыслей, Тара.
Всего одну секунду. На одну секунду согласись, что мир не совсем таков, каким ты представляешь его себе; что не все необычное может быть логически опровергнуто.
Нет.
Всего одну секунду. Время, за которое я смогу произнести твое имя. Потому что тогда образуется трещинка в стене, и я смогу превратить трещинку в щель, а щель – в дыру, сквозь нее задует ветер, и стена начнет исчезать.
На чем сидишь, на крэке?
Там, где я была, это ни к чему.
Ладно, идем, вон твой дом, свет в окнах; долго там не была.
Одну секунду, Ричи, дай мне одну секунду твоей жизни.

– Не хочешь зайти? – спросила Тара у Ричи, переминавшегося с ноги на ногу у калитки. – Мама с папой хотят тебя видеть.
– Не уверен, что смогу.
– Правда? Они чувствуют необходимость… ты знаешь… примирения.
– В другой раз, ладно?
– Ладно. Если так считаешь.
– Считаю.
– Что ж. Тогда доброй ночи.
– Доброй ночи, Тара.
Они еще постояли у калитки, глядя друг на друга.
– Спасибо, что проводил.
– Мне было приятно. Думаю.
– Ой, хочешь, вынесу куртку? Папа легко одолжит тебе одну из своих.
– Нет. Придется заходить в дом, и все такое.
– И все такое.
– Ну, доброй ночи. Еще раз.
– Доброй.
Ричи развернулся и пошел обратно. Оглянулся через плечо посмотреть, как Тара входит в дом. Над ее головой вспыхнул сенсорный фонарь. Он поднял воротник рубашки. Поблескивал обледеневший тротуар, луна освещала ему дорогу. И хотя бы головная боль наконец отпустила.
Одну секунду просила она. Одну секунду, а ведь, если бы она только осознавала это, у нее было двадцать лет. Он отрицал бы, скажи она такое, но, конечно, он допускал, что она говорит правду – или хотя бы правду в ее понимании. Он полюбил Тару столько лет назад за ее прямоту. Девчонкой-подростком она была настолько искренней, что часто заставляла краснеть окружавших ее взрослых. Но это была не та искренность, которая не считается с чувствами других. Тара была в высшей степени сострадательной. Она просто не кривила душой ради собственной выгоды или легкого выхода из положения. Необыкновенная черта в любом человеке.
Ричи решил, что Тара верит в то, о чем рассказывает. Из чего, конечно, не следует, что это правда.
Что поразило Ричи больше упорного нежелания отступать от своей истории, так это его чувство к ней. Ничего не изменилось. Много чего он пропустил через себя со дня ее исчезновения. Алкоголя. Наркоты. Женщин. Но был так же влюблен в нее, как все эти годы назад. Время оказалось не властно над его любовью.
Он шагал по морозцу, под блестящей луной, и его захлестывали воспоминания о том, как он много раз так же возвращался прежде, проводив Тару до дому. Вокруг почти ничего не изменилось. Разве что появились ограды кое у каких полей, но больше ничего. Когда он поднялся на гребень холма, окаймленного лесом, ему в голову пришла пугающая мысль. Одолело сомнение – лишь на секунду, – не были ли последние двадцать лет странной галлюцинацией, а в действительности ему по-прежнему нет и двадцати и вся жизнь еще впереди. Может, какой-нибудь из психоделиков, которыми они тогда баловались, способен на такое. Может, утром он проснется и обнаружит, что годы откатились назад.
Эта мысль могла бы утешить, но увы. У него даже желудок свело.
Он остановился у рощицы, чтобы прикурить сигарету. Щелкнул зажигалкой, затянулся и посмотрел назад, на долину, где остался дом Тары. В этот миг из леска к нему метнулась фигура, ударила сбоку по лицу кирпичом, и Ричи потерял сознание.

22

Ну-ну! Их являющиеся призраки – всего лишь фантастическая выдумка.
С. Турнье. Трагедия атеиста

Т. М. в начале ее рассказа делала сильный упор на колокольчики. Я не уверен, в чем именно их значимость, хотя все же думаю, это позволяет ей оправдывать себя. Подобно тому, как алкоголь или наркотик допускает или частично оправдывает решение преступить те или иные общественные нормы. Она словно хочет возложить вину за свои проступки на колокольчики.
Разумеется, само употребление алкоголя или наркотиков символизирует готовность поддаться некой неодолимой тяге, сознательную или бесконтрольную. Рационально говоря, обвинять в своем поведении алкоголь или наркотики все равно что обвинять лестницу, по которой спускаешься в яму, или ступеньки, ведущие в погреб, в том, что обнаружишь там.
Она описывает колокольчики как дурманящие, а тропу через их половодье как трансгрессивную. Она хочет быть одурманенной колокольчиками, потому что тогда может получить доступ в другой мир. Ее жизнь уже перевернулась до того, как появился обольститель. Небо – на земле, как она говорит, а земля – на месте неба. Впрочем, в ее суждении есть определенная логика. Колокольчики ассоциируются с духами земли – я сознательно избегаю слова «фейри», поскольку отношусь более чем серьезно к положениям анимизма и genius loci . Далее, все части цветка – луковица, листья и сок – выделяют яд: они содержат гликозиды, аналогичные гликозидам наперстянки, и потому так же опасны.
Все это может указывать на то, что она находилась под воздействием алкоголя или наркотика во время своего исчезновения или похищения или что ее психическое состояние было близко опьянению. В любом случае можно считать, что Т. М. находит утешение в стандартном оправдании, что была опьянена ароматом цветов.
Место, где она поддалась соблазну, в высшей степени значимо. Это скала, на которой, по ее словам, она потеряла невинность, отдавшись Ричи, своему парню. Она снимает кольцо, которое он подарил ей, и кладет его на камень. Я считаю данный факт чрезвычайно значимым. Скала – это своего рода остров в море колокольчиков, нечто стабильное, рациональное. Когда она снимает кольцо и кладет его на камень, она уже отдалась на произвол судьбы. С этого момента для нее, похоже, уже нет возврата.
Здесь на первое место выходят выдумка и хорошо известный нам рассказ. Появляется таинственный мужчина на белой лошади. Если он кажется нам знакомым, то потому, что это прочно установившийся в литературе архетип, и на данный момент личная история Т. М. сходится с этой литературной условностью. Прообразы многочисленны и предположительно известны Т. М. с колыбели. Она даже намекает, что собирается поведать нам сказочную историю, когда описывает, как кладет кольцо на «изумрудную подушку мха».
С этого момента ее рассказ кажется почерпнутым из книг, смесью полуосмысленных сказок. Конечно, существует богатая литературная традиция знаменитых похищений. Томас Стихотворец поцеловался или возлег с королевой Страны фей и уехал с ней на коне в ее королевство, где пробыл три дня и три ночи. Когда он возвратился, оказалось, прошло семь лет. Подобным же образом существует баллада о парне по имени Там Лин, который, наполовину фейри, наполовину смертный человек, лишал девственности всякую деву, гулявшую в Картерхойском лесу. Следует заметить, Там Лин ездил на белой лошади. Ну и так далее: историй соблазнения эльфами или фейри (идентичные виды, одни латинского происхождения, другие – прагерманского) не меньше, чем звезд на небе, и хотя эти двое похищенных принадлежат к мужскому роду, более известны истории о похищенных женщинах. Эти источники ясно видны в странном рассказе Т. М.
Она не следовала историям в точности, но копировала поэтическую фантазию, другими словами, поэтическую суммацию своих впечатлений. Она заключила царство ее двадцати лет в чашечку желудя. Сделала его своей жизнью. Чтобы понять все это, нужно подойти к ее рассказу так же, как мы подходим ко сну, ища дополнительную информацию, которая скажет нам о теперешнем состоянии ее раненой психики.
О призрачности мира, в который она попала, намекается, когда она рассказывает, что «наверно, уснула». Уснула она или нет, несущественно. Следующее, что произошло, – это появление ее ухажера, если он ухажер, или, в более мрачном смысле, похититель и, возможно, насильник.
Он появляется на белой лошади. Я уже упоминал о преданиях, где фигурирует это животное, но его смысл намного глубже. Лошадь замещает множество подсознательных чувств, и видение черной лошади может ассоциироваться с войной или смертью, но обычно с женским либидо. Однако белая лошадь – это символ, повсеместно воспринимаемый как позитивный, часто это знак неодолимой жизненной силы, и связан он с кельтской богиней Рианнон и ее римским воплощением Эпоной, богиней плодородия. Объявлять его сексуальным – значит принижать его, так как поездка на белой лошади вдобавок часто символизирует в некотором роде духовное путешествие, может быть в загробный мир, может быть в мир сверхъестественного. Появление обольстителя на белой лошади – сложный случай. Тут дева жаждет быть обольщенной и перенесенной на новый уровень сознания. Она свешивает распущенные волосы с башни страстного желания.
То, что следует дальше, – это вполне прозаическое описание стереотипного ухаживания, предварительных ласк, которые знакомы каждому мальчишке или девчонке. Они лежат, опустив голову на покрытый мхом камень. Покрытый мхом камень может быть алтарем на обряде бракосочетания или может оказаться могильным камнем. Но что важно, это запах колокольчиков, обволакивающий, как фимиам, и неотразимо соблазнительный ритуал ухаживания. Она жаждет этого.
Она жаждала этого. И поэтому сняла кольцо.

23

Некоторое время спустя мужчины, Джон Данн и братья Кеннеди – Патрик, Уильям и Джеймс, – подняли ее с постели и поднесли к кухонному очагу. Симпсон увидел красные отметины на ее лбу, и кто-то из присутствующих сказал, что нужно «взять раскаленную кочергу, чтобы заставить ее выпить отвар». Четверо поименованных мужчин держали бедную Бриджет Клири, в ночной рубашке, над огнем, а Симпсон «видел, ее тело лежит на решетке очага, в котором горел огонь». Огонь, особенно раскаляющий железо, – это традиционное средство, помогающее защититься от фейри или заставить подменыша в страхе бежать, так что подмененный человек мог вернуться. «Некой жидкостью», которой плеснули на Бриджет, была моча, традиционно считавшаяся таким действенным средством, чтобы заставить подменыша бежать; Бриджет несколько раз обливали человеческой мочой.
Краткое изложение судебного протокола (1895)

– Где ты?
Питер только что закончил подковывать кобылку, никак не желавшую стоять смирно, – нервное мышастое создание с бельмом, норовившее укусить его, а потом все-таки сумевшее лягнуть. Он настоял, чтобы владелица – жена агента по продаже недвижимости – взяла поводья и держала тварь, пока он делает свое дело, и та вместо него укусила за ладонь хозяйку.
Удары копытом, укусы и ожоги неизменно сопровождали работу коваля, как и растяжение мышц спины. Но когда лошади кусали или лягали своих хозяев, он не мог удержаться от чувства злорадного удовлетворения, совершенно излишнего.
– Я в больнице. Я позвонил домой, и Жен дала номер твоего мобильника.
Питер глянул на часы:
– У меня еще один клиент в той стороне. Я прихвачу тебя, и ты посидишь в машине, пока я не закончу, или заеду за тобой позже.
– Благодарю, Питер. Больше мне некого просить.
Питер убрал телефон.
– Мой друг, – объяснил он жене агента, баюкавшей укушенную руку. – На него напали вчера вечером, когда он возвращался из паба.
Он повел рукой вниз по ноге кобылы, чтобы осторожно поднять копыто, и эта тварь снова попыталась его лягнуть.

Ричи, с синяком под глазом и перевязанной головой, ждал у больницы. Он забрался в кабину грузовичка, и Питер нажал на газ. Ричи рассказал, что очнулся на Барсучьей тропе от холода. Добрел до дороги и попытался остановить проезжающую машину, но, видя, что он весь в крови, никто не захотел ему помочь. Потом все-таки микроавтобус с монашками подвез его до больницы.
– С монашками?
– Да, монашками. Шестью.
– Действительно монашками?
– Да. Больше никто не остановился.
Питер поинтересовался, что Ричи делал на Барсучьей тропе в такой поздний час, и Ричи сказал, что провожал домой из паба Тару. Питер удивленно моргнул и снова уставился на дорогу. Он даже не знал, что Тара выходила из дому. Они поговорили о том, кто мог напасть на Ричи. Это был не грабитель, объяснил Ричи, потому что, когда он позже проверил карманы, бумажник с кредитками и наличными, а также мобильный телефон были на месте.
Питер спросил, нет ли у него каких врагов, и Ричи рассмеялся: ну, разве только семейство Мартин, которое двадцать лет считало, будто это он прикончил Тару. Питер прикусил губу. Ричи серьезно сказал, что у него нет врагов, даже в среде музыкантов, где ненависть и нетерпимость являются нормой. Потом он вспомнил того типа, который весь вечер сверлил его взглядом в «Призрачной карете».
– Ты не представляешь, кто бы это мог быть?
– Не имею понятия.
– Говоришь, он выглядел как цыган?
– Не совсем. Нет, на цыгана не похож. Скорей на роуди, отставшего от своей группы. Не спускал с меня глаз в пабе.
– Ты разглядел того, кто напал на тебя?
Об этом у Ричи уже интересовались полицейские. Они опросили его в больнице в связи с нападением. Ричи рассказал Питеру, что показания снимал тот же хмырь, который участвовал в допросе с пристрастием после исчезновения Тары. Тот не узнал Ричи, но, поскольку был по-прежнему в форме, Ричи узнал его мгновенно, хотя офицер постарел, облысел и растолстел. На вопрос Ричи, помнит ли он то дело, полицейский ответил, что помнит; еще он сказал, что, слышал, девчонка вернулась после стольких лет отсутствия. А не помнит ли он, спросил Ричи, того громилу из криминально-следственного отдела, что выбивал из него признание, и офицер ответил, что не помнит такого, но при этом посмотрел на Ричи прежним взглядом.
– Занятно, – сказал Ричи Питеру, – мне чуть не сломали челюсть после того, как Тара сбежала, и вот то же самое теперь, когда она вернулась. Занятно.
Питер зарулил на конный двор, где ждали еще три лошади, чтобы он их подковал.
– Можешь помочь мне, – сказал он. – Но стань так, чтобы лошади не испугались твоей физиономии.

Ричи оказался полезен: не чурался раздувать переносной горн Питера или держать повод, пока тот загонял гвозди в подковы. В ответ Питер угостил его ланчем в пабе. Питер взял пинту пива, Ричи – пинту и порцию виски. Они повторили, и на сей раз Питер тоже взял виски. Ричи хотел было заказать по третьей, но Питер напомнил ему, что он, Питер, за рулем и ему еще нужно выполнить поручение.
– Вообще-то, могу отвезти тебя прямо домой, а хочешь, покажу кое-что интересное.
– Дома мне нечего делать, – сказал Ричи.
Так что Питер повез его познакомиться с мозгоправом, который занимается Тарой. Андервуд просил Питера заглянуть к нему, когда у него не будет Тары. Зачем – Питер точно не знал, но Андервуд предложил, что он высвободит время в какой-нибудь из дней после полудня, и если Питер будет куда-то выезжать, то пусть заскочит к нему.
– Тебе стоит взглянуть на этого малого, – сказал Питер. – Тара – ладно, вот он куда больше похож на того, кто жил с фейри.
Итак, они явились к нему и были торжественно встречены почтенной миссис Харгривс, которая шепотом сообщила им, что Вивиан по своему обычаю прилег соснуть, но это никогда не продолжается дольше четверти часа, если они не против подождать. Она язвительно оглядела Ричи с его повязкой на голове. Потом провела их наверх, в приемную, и, шаркая, удалилась.
– Вивиан! – хмыкнул Ричи, когда она ушла.
Они осмотрели шелковые туфли в музейных стендах и уселись рядышком на жестких стульях в приемной. Питер сложил руки на груди, Ричи последовал его примеру.
– Тихо-то как, – проговорил Ричи.
– М-м-м, – отозвался Питер.
Ричи скрестил вытянутые ноги. Распрямил руки и снова сложил. Потом коротко фыркнул. Питер взглянул на него: над чем тот смеется? «Вивиан!» – сказал Ричи. Питер издал звук, похожий на хрюканье. Ричи это как будто завело, потому что он хрюкнул громче. Питер крепился изо всех сил, но сдавленный смех вырвался мокротой из носа, отлетевшей ему на колено. Фырканье Ричи перешло в астматический хрип. И через мгновение они сидели, выпрямившись на своих жестких стульях, и тела их немилосердно сотрясались – словно школьники, давящиеся смехом на утреннем сборе. Оба держались за бока, охваченные паникой и истерией. Подавлять веселье было все равно что удерживать крышку на бочонке с угрями. Ричи уже хватал ртом воздух. Питер, раздув щеки, стиснул губы, сквозь которые вырывался тонкий свист, как из проколотого шарика.
Ричи не выдержал, резко вскочил. Едва не задел плечом седого человека, появившегося на пороге приемной. Вивиан Андервуд был, как раньше, в парчовой домашней куртке и кожаных шлепанцах.
Психиатр воззрился на Ричи, который, сотрясаясь от хохота, пронесся мимо него к лестнице.
Андервуд, никак не прокомментировав зрелище человека с белой повязкой на голове, скатившегося, завывая, по ступенькам, пригласил Питера в свой кабинет. С трудом сдерживаясь, Питер проследовал за Андервудом, и тот предложил ему выбрать кресло. Деловая обстановка кабинета слегка привела Питера в чувство. Он предпочел сесть в одно из кресел, стоявших у камина.
– Спасибо, что пришли, – сказал Андервуд. – Вы чрезвычайно поможете мне, если выскажете свое мнение о двух вещах.
– К вашим услугам.
– Можем начать с простого: расскажите, что, на ваш взгляд, происходит с вашей сестрой.
– Хорошо. Только боюсь, мое мнение будет не слишком глубоким. Думаю, она забеременела, сделала аборт и слиняла, потому что не могла смотреть нам в лицо. Почему теперь она вернулась и рассказывает свои небылицы, ума не приложу.
– По-вашему, ничего более сложного за этим не стоит?
– Для того я вам и плачу, чтобы вы это выяснили.
– Вполне справедливо. Когда она, по вашему выражению, «слиняла», как считаете, она не чувствовала, что ей грозит физическое насилие?
– Нет-нет. Наш отец никогда не поднимал на нее руку. Воплей и зубовного скрежета было предостаточно, но никакого насилия. Физического.
– Физического, как вы говорите. Но это лишь ваше предположение?
– Я уже сказал: причина проста. Я мог бы добавить, что она патологическая нарциссистка и ее история – это тщательно продуманная компенсация неспособности исполнять повседневные дела и обязанности взрослого человека. Да я сам не понимаю, что все это значит.
– У кого это вы, черт побери, нахватались? Жену свою цитируете?
– Да. Как вы догадались?
– Не волнуйтесь. Мы чуем коллегу за версту. В любом случае я не любитель подобных ярлыков, они меняются каждые пару лет, как у дам – длина юбок. К тому же я не согласен. Для нарциссической личности характерно больное самомнение и отсутствие эмпатии. К вашей сестре это не относится… Проблема с ней в том, что, хотя ее история не вписывается ни в какие рамки, сама она не демонстрирует ни одного из обычных признаков расстройства, связанного с бредовым состоянием. Ваша жена, возможно, права в том, что в рассказе Тары присутствует идея величия, но полагаю, одного этого мало, без дополнительных признаков. Как патология бред отличается от того, что можно назвать догмой или банальной глупостью. Ее вера в свою историю ничем не отличается от определенных религиозных верований. Если она психически больна, тогда психически больна половина населения. Мы должны оставить этот путь и поискать в другом месте.
– В другом месте?
– Меня интересуют не те шесть месяцев, о которых она рассказывает. А девятнадцать с половиной лет, о которых она умалчивает. Думаю, где-то в этом промежутке мы обнаружим травму, и эта травма породила фантазию, которую она столь красочно излагает. Я потому пригласил вас, что вы и родители Тары можете случайно услышать какую-нибудь мелкую деталь этой почти двадцатилетней жизни. Хоть что-нибудь, от чего бы оттолкнуться. И между прочим, я действительно не думаю, что она сознательно лжет или что-то скрывает от вас; я верю, что в ее памяти существует огромный провал. Вам придется свыкнуться с этим.
– Она хотя бы проявляет желание идти навстречу, – сказал Питер. – Интересно, существуют ли тесты, которые доказали бы, сколько ей лет на самом деле? По крайней мере, поставили бы ее перед научным фактом. Знаете какие-нибудь анализы, которые неоспоримо доказывают возраст человека?
– Есть один такой. Но человек должен быть мертв.
– Ну, это немного чересчур.
– Пожалуй. Это не так легко, как вы думаете. Можно удалить у нее зуб и отдать на анализ, но это тоже крайность. С другой стороны, рентгеновский снимок зубов позволяет уверенно определить возраст с точностью до пары лет. Вы, случаем, не знаете дантиста, который мог бы помочь?
– Знаю. В пятницу я подковываю пони его дочери.
– Вы кузнец?
– Ковочный кузнец.
– Ну да, конечно. Кроме того, анализ зуба позволяет убедительно доказать, что она – это она, а не кто-то другой.
– О, в этом нет сомнений.
– Уверены?
– Почти на сто процентов.
– Почти. Так что, все-таки есть крохотная доля сомнения?
– Пожалуй.
– Хорошо. Спасибо, что заглянули.
Андервуд встал, Питер тоже. Психиатр проводил его до двери:
– Миссис Харгривс выпустит вас. Между прочим, кто был тот ненормальный с перевязанной головой?

24

Подумай, каков бы ты был сейчас, если бы вместо того, чтобы кормить тебя в детстве сказками и бабушкиными преданиями, тебя пичкали бы географией и естествознанием!
Чарльз Лэм в письме Сэмюелю Тейлору Кольриджу

Джек подумал, что, может быть, стоит положить пачку свежеотпечатанных объявлений на крыльцо старой даме и быстро удрать. Ветер гонял по двору палые листья, когда он подошел к ее дому, и он понял, что листы просто сдует со ступенек. Он оглянулся в поисках камня или кирпича, чтобы придавить их, но не нашел ничего подходящего. Пришлось звонить в дверь.
Миссис Ларвуд подошла к двери и после привычной бесконечной возни с засовами и цепочками появилась на пороге. Джек, не говоря ни слова, протянул ей пачку объявлений. Она посмотрела на них подслеповатыми глазами. Похоже, у нее не было желания брать их.
– Ты так добр, что я сейчас заплáчу, – сказала она.
– Хорошо получилось, – сказал Джек. – То есть очень четко. То есть можно понять… понять, что это ваш кот.
– Боюсь, у меня уже не остается надежды.
– Это вы зря. Нельзя отчаиваться. Кто-нибудь может… слушайте, их надо расклеить по фонарным столбам. Я здесь попросил людей проверить их сараи и пристройки. Телефона я не знал, поэтому напечатал ваш адрес. Вот тут. Их нужно прикрепить к фонарным столбам. Все.
– Как мы это сделаем?
– Просто приклеим. Приклеим скотчем.
– Не уверена, что у меня есть скотч.
– У меня есть, дома. Есть скотч. Ладно, я это сделаю. Расклею их.
– Заходи, угощу тебя лимонадом.
Джек глубоко вздохнул:
– Нет, я пойду расклеивать. С этим лучше не тянуть. Чем скорей расклею, тем больше будет шансов. Что кто-нибудь найдет кота. В сарае. Может быть.
Она погрозила ему пальцем:
– Хорошо. Но после того, как расклеишь, возвращайся прямо сюда. Я настаиваю. Приготовлю тебе кекс и лимонад.
«Мне уже тринадцать, – думал про себя Джек, – не хочу я никакого кекса с лимонадом».
– Ладно, – сказал он вслух. – С удовольствием.
Джек заторопился прочь, сжимая пачку отпечатанных объявлений и чувствуя спиной мутный взгляд старушки. Ну все, день пропал. Отец сказал, что всего-то нужно сделать одно пустяковое дельце, но одно повлекло за собой другое. Теперь придется расклеивать объявления, все до одного, по всем столбам вокруг, а потом возвращаться и пить выдохшийся лимонад и грызть дерьмовый кекс. Когда есть тыща других дел поинтересней. Идут последние дни каникул, и вот так он проводит их.
Он перешел дорогу и вернулся домой, где мать спросила, как у него успехи с объявлениями для миссис Ларвуд. Не обращая на нее внимания, он рванул наверх. У себя в спальне нашел скотч и скатился вниз. Проскочил мимо матери, не поприветствовав ее, и снова оказался на улице.
Он остановился у фонарного столба возле дома миссис Ларвуд. Та наблюдала за ним из окна. Стараясь не встречаться с ней взглядом, он прилепил первое объявление. Скотч неважно клеился к бетонному столбу, и объявление смялось. Но опытным путем Джек выяснил, что объявление будет держаться крепко, если прилепить его сверху и снизу.
Всего объявлений было пятнадцать. Сперва он распечатал полдюжины. Потом подумал: уж делать так делать, и добавил еще шесть. Вместе с пробной страничкой получилось тринадцать, несчастливое число, так что он допечатал еще две. Когда закончил, ему пришло в голову, что нет смысла заклеивать объявлениями все до единого столбы по соседству. Лучше брать столбы на приличном расстоянии один от другого. Так что пятнадцать объявлений заведут его довольно далеко.
Он не знал точно, как далеко может забрести кот в обычных обстоятельствах, и попытался подойти к вопросу по-научному. Прикинул, что кот способен легко преодолеть милю, но вероятность того, что он забрел так далеко, уменьшается пропорционально удаленности от дома миссис Ларвуд. Чтобы от объявлений была польза (по крайней мере с виду), наверно, стоило их сосредоточить на улицах в радиусе четверти мили, а одно или два повесить подальше.
Он вернулся за велосипедом. Мысль, что это может занять все утро, привела его в бешенство. А у седьмого столба его осенило. Он уставился на портрет рыжего кота, которого убил и закопал. Единственное, что по-настоящему отличало его от других рыжих котов, – это ярко-красный ошейник.
Он плохо разбирался в кошках. Лучше – в собаках. Попытайся кто подменить собаку, вряд ли что получится. Разве только она действительно будет очень похожа и с таким же ошейником со знакомой табличкой, где ясно читались бы ее кличка и адрес хозяина. Тогда, конечно, точно было бы не отличить.
А кошки отличаются одна от другой даже меньше, чем собаки. Черт, если бы кто запустил в комнату семь рыжих кошек и попросил бы тебя узнать свою, пришлось бы нелегко. Особо если у вас очень плохое зрение, как у миссис Ларвуд. Вариант был дикий, но мог сработать. Выкопать мертвого кота. Снять с него ошейник. Пойти в Центр спасения рыжих кошек, или как там он называется. Надеть старый ошейник на нового кота.
И старушка будет счастлива.
Джек понимал, что шансов на успех у него мало, но, черт, кот – это всего лишь кот.
Остаток утра он провел за развешиванием объявлений и обдумыванием новой безумной идеи.

– Знаешь что? – сказал Питер Ричи, когда они отъехали от дома Андервуда. – Я впервые за двадцать лет так смеялся, что даже сопля вылетела из носа.
– Я тоже, Пит. Я тоже.
– А когда-то мы все время так смеялись.
– Да, все время, – согласился Ричи.
– Мне не хватало тебя, кореш. Не хватало.
– О боже!
– Вот что я тебе скажу. На сегодня у меня больше нет клиентов. Ты вот это помнишь?
Питер показал на съезд к придорожной пивной под вывеской «Три подковы».
– Господи! – охнул Ричи. – Не отсюда ли нас выперли?
– Это было двадцать лет назад, приятель. Но теперь они не могут дать мне от ворот поворот. Три подковы – это эмблема «Почтенного общества ковалей».
– Да что ты говоришь, – отозвался Ричи.
Их в самом деле вышибли из «Трех подков» двадцать лет назад. Тогда это был шумный, провонявший никотином кабак, принадлежавший лысому громиле по имени Амос Макнамара, который держал за стойкой крикетную биту, подписанную членами английской сборной и предназначенную скорее для проламывания голов, чем для восхищения издали. С тех пор заведение не просто подкрасили. Теперь это был гастропаб, обслуживающий семьи и автобусные экскурсии.
Они вразвалочку вошли в бар и справились о здоровье мистера Макнамары и не ушла ли на покой его бита, но новый хозяин заведения, хотя и проявил интерес к теме, не мог ничем помочь. Он предполагал, что старик умер, но не знал этого наверняка. Они нашли свободный уголок и пригубили кружки с пенным элем. Естественно, возник добродушный спор о том, почему их вышибли тогда из паба. Потому, сказал Ричи, что Питер в итоге встал на четвереньки, а Ричи верхом на нем, расплескивая пиво, объехал заведение, вроде фермера, едущего на свинье на базар. Питер сказал, что Ричи путает это с другим вечером, когда их вышибли из паба «Крепкие ворота». Ричи заказал еще по одной, на сей раз с виски, и сказал: нет, их вышибли из «Ворот» за то, что они выразили недовольство качеством пива после того, как четыре часа пили его.
Ричи спросил, каково быть кузнецом, и Питер ответил, что нелегко, но заработать на жизнь можно, и, в свою очередь, поинтересовался, как живется музыканту, и Ричи покачал головой: мол, разве ж это жизнь. Питер заказал еще по пинте с прицепом. Сиделось хорошо, так что он решил оставить грузовичок у паба, а им взять такси. Ричи возразил, что до дома ехать-то всего пару миль.
– Да хоть пару ярдов. Я против, чтобы ехать пьяным.
– Двадцать лет назад ты бы так не сказал, – хмыкнул Ричи.
– Не сказал бы, так что, может, эти двадцать лет и не зря прошли, – ответил Питер немного резко.
– Ладно-ладно, я же просто так.
– Просто так? Наверно, будь у тебя маленькие дети, ты бы по-другому запел. К тому же как тут люди ездят! Придурки.
– Ну хорошо! Не кипятись!
– Моя б воля, я б любому запретил садиться за руль после выпивки.
Какой-то момент казалось, что они опять поссорятся. Но после третьей пинты они снова расслабились и вернулись к теме Тары. Ричи спросил Питера, как тот все это расценивает.
– Ну, мозгоправ говорит…
– Вивиан, – поправил его Ричи.
– Да, Вивиан. Вивиан говорит…
И они снова засмеялись, уже сами не зная чему.
Когда дурацкий смех стих, Питер попытался еще раз:
– Вивиан говорит, что, возможно, она ударилась головой и в результате, с одной стороны, забыла все, что произошло за последние двадцать лет, а с другой – впала в детство, потому-то и явилась домой.
– То есть ты не думаешь, что она… вроде как все это сочинила?
– Нет, Ричи. Я так думал поначалу. Но нет. А ты как считаешь?
– Нет, не сочиняет. Она действительно верит во все это. Убежден.
Они посидели, молча прихлебывая пиво.
Наконец Ричи сказал:
– Ты не допускаешь?..
– Опять двадцать пять! – прорычал Питер.
– Ты не знаешь, что я собирался сказать!
– Знаю.
– Да пошел ты! Ничего ты не знаешь, понятия не имеешь, что я хотел сказать!
– Ты хотел спросить: не допускаю ли я, что на каком-то загадочном уровне что-то такое могло быть?
– Черта с два!
– Нет? Ты провел с ней один вечер, провожал домой, и она уже начала тебя обрабатывать. Один вечер. Такая вот она. Всегда была такой. Заставит поверить во что угодно.
– Да брось! За кого ты меня принимаешь?
– Ты ее знаешь. Лучше меня. Она всегда могла убедить.
– К черту!
– Ладно. Только честно. Давай говори: скажи мне точно, что ты собирался мне сказать. Будь честным хоть раз в твоей полной опасностей жизни.
Ричи посмотрел на него в упор:
– Я собирался спросить: не допускаешь ли ты, что на каком-то загадочном уровне что-то такое могло быть? Я закажу еще по одной.
И для ясности Питер попросил повторить еще раз, и Ричи сказал, что, поскольку после такого количества выпитого вызвать такси будет непросто, можно взять по прицепу. И пиво они запили виски, а виски запили пивом, и так не раз, и очень скоро они принялись орать и хохотать и молотить кулаками по столу, и новый хозяин, точно как прежний, предупредил, что они досаждают посетителям и, если не угомонятся, он попросит их удалиться.
– Ты не можешь нас выгнать, – сказал Ричи. – Нас уже выгнали. Это логическая несообразность.
– Больше того, у нас пожизненный запрет на посещение этого заведения. Эй, Ричи, я только что вспомнил, за что нас выперли! Ты всем показывал задницу!
– Имеешь в виду, ты показывал. Твою задницу, имеешь в виду?
– Ну хватит! – сказал хозяин.
– Ты не можешь его выставить! – добродушно возразил Ричи. – Он уважаемый командор верховного ордена ковочных кузнецов. Или как там? Верховный командор? Так?
– Тихо-тихо, попрошу на выход, – сказал хозяин. Положил руку на спинку стула Питера.
– Уходим. Уже ушли, – сказал Питер, поднимаясь, и, глядя на него крохотными глазками, протянул руку, прощаясь, но тот сделал вид, что не заметил жеста. – Не хочешь пожать? Не хочешь попрощаться по-людски? А вот Амос Макнамара всегда пожимал руку на прощанье. Это заведение покатилось вверх по наклонной, друг мой. Вверх по наклонной самым прискорбным образом.
Они вышли на парковку, поеживаясь от холода.
– Так нас только что вышвырнули? – вопросил Питер.
– Не бери в голову. Ерунда все это. Куда только катится мир. Курить нельзя, а вышвыривать можно, и без всяких на то оснований.
– Дай сигаретку.
Они стояли на парковке и со смаком курили. Патетически затоптав окурок, Ричи достал телефон и позвонил в таксопарк. В первом было занято, тогда он позвонил во второй. Там готовы были прислать машину, но ждать придется двадцать минут. Они оглянулись на паб и намерились было дожидаться внутри, но потом вспомнили, что их только что изгнали из сей распивочной. Тогда Питер сказал: к чертям собачьим, не собирается он морозить себе яйца, дожидаясь такси, лучше им забраться в его грузовик. Ричи запротестовал, но слабо. Питер его успокоил, что до дому-то всего пару миль.
Десять минут спустя Питер глянул в зеркало заднего вида и увидел патрульную машину:
– Ох ты!
– Езжай ровней, – сказал Ричи.
– Если меня проверят на выдох, прощай моя работа.
– Не паникуй. Езжай ровней.
Полицейская машина села им на хвост и через милю включила синюю мигалку.
– Ну вот. Я останавливаюсь.
Ричи уже разматывал повязку на голове.
– Что ты делаешь? – спросил Питер.
– Заткнись. Тормози. Потом обмотай голову моим бинтом. Мы махнемся местами, и я скажу, что это я был за рулем.
– Да ладно тебе.
– Ты держи рот на замке. Мне от моих прав так и так толку мало.
– Нет, Ричи.
– Просто делай, как я говорю, ладно? Все будет отлично.
Питер аккуратно затормозил и выключил зажигание. Патрульная машина тоже остановилась на небольшом расстоянии от них. Ричи уже перебирался на водительское место. Питер, извиваясь, пытался выбраться из-под Ричи, но рычаг переключения передач уперся ему в зад, а нога зацепилась за ручной тормоз. Прошло несколько секунд неприятной тесной возни и свиноподобного хрюканья, пока им не удалось оторваться друг от друга. Питер глянул в боковое зеркало. Полицейский еще только вылезал из машины. Питер сграбастал бинт и обмотал голову, хотя завязать не получилось. Повязка едва держалась.
Ричи устроился поудобней на водительском месте, успокоился. Опустил боковое стекло.
– Признаюсь, офицер, – сказал Ричи. – Выкурил сигарету в общественном месте. Вызывайте расстрельную команду.
– Я тебя, случаем, не знаю? – спросил патрульный.
Это был тот самый полицейский, что арестовал Ричи после исчезновения Тары и этим утром опрашивал его в больнице.
– Господи, да! – воскликнул Ричи. – Мы же старинные приятели.

25

Вы видите ту узкую тропу,
Заросшую столь густо диким тёрном?
Се праведности путь, во все века
Он не был и не будет торным.
А видите ту гладкую тропу,
Что пролегает через море лилий?
Се путь бесчестия, манящ,
Как ангельских сиянье крылий.
А видите ту дивную тропу,
То чудо изумрудное воочью?
Се в королевство эльфов путь,
Куда пойдем с тобой мы этой ночью.

«Томас Стихотворец», народная баллада

Йероу посадил меня на лошадь и снова отвез домой. На сей раз бóльшую часть пути он прошел пешком, ведя лошадь в поводу. Он молча шагал впереди, и мне был виден ужасный рубец, оставленный моей хворостиной.
Это был не последний раз, когда я пыталась вырваться оттуда. В следующие несколько недель я многократно предпринимала такие попытки и верхом на белой лошади, и пешком. В первые дни Йероу просто следовал за мной. Или догонял и давал понять, что следовал, и говорил, пусть, мол, я знаю, что, когда устану, он проводит меня обратно. Потом ему надоела эта игра, и он перестал гоняться за мной: я уходила и иногда засыпала в лугах, просыпаясь с холодной росой на лице. Если была не в силах двигаться дальше, я взбиралась на лошадь и, поскольку та знала дорогу, просто позволяла ей везти меня обратно.
Йероу уверял меня, что он не лжет. Я вернусь домой через шесть месяцев, но не раньше. Он сказал, что подобные вещи должны совершаться согласно строгим законам физики, которых я не понимаю, законам, связанным с временами года, временем суток, и законами, как он это назвал, небесной механики, под чем, по моему понятию, подразумевалось положение луны и звезд, но, как он сказал, также и нечто еще.
После того первого раза, когда я попыталась сбежать, он вернул меня в дом на озере. Когда мы вошли, та извращенка и ее любовник трапезничали. Она встала из-за стола и, заметив рубец, подошла прямо к Йероу.
– Ее работа? – Когда Йероу не ответил, она сказала: – Не могу поверить, что ты позволил ей так поступить с тобой. Это не должно остаться безнаказанным.
– Мое дело, – только и ответил Йероу. – Мое дело, мой удел.
Я сказала, что хочу выйти, хочу поговорить с ним, и мы оставили женщину и ее любовника, пошли на берег и сели у воды на сверкающий кварцевыми крапинками серый песок.
– Мне не нравится эта женщина. Не мог бы ты как-то избавиться от нее?
– Слушай, я уже говорил, что это не мой дом.
– А чей, ее?
– Нет. У нас нет личного имущества. Все здесь принадлежит всем.
– Значит, если я завтра снова возьму лошадь, – выпалила я, – никто не остановит меня?
– Никто тебя не остановит.
– Так вы вроде коммунистов или как?
Он подавил улыбку, зная, как я злюсь, когда он надо мной потешается.
– Не совсем.
– Это не коммуна?
Я слышала о месте близ Куорна, неподалеку от Аутвудса, где люди питались только макробиотической пищей, спали все со всеми и обкуривались до того, что мочились в штаны.
– Своего рода.
Я окинула взглядом озеро и берега. Все сверкало и искрилось до боли в глазах, словно что-то мягко терло сетчатку. Мне показалось, что озеро изменило свой цвет по сравнению со вчерашним днем. Вместо иссиня-черного оно теперь было скорее аквамариновым, будто изменился сам свет. Но еще вроде как поменялась и форма озера, и если прежде оно было овальным, то теперь вода в нем напоминала вытянутый цилиндр. Сама земля там была словно бы неустойчивой. Будто продолжала формироваться.
Я думала и о других вещах.
Постоянно требовала объяснить, почему не могу вернуться домой, и он говорил, что для этого нет пути, способа, возможности. Переход снова откроется через шесть месяцев, и даже тогда можно лишь проскользнуть в строго определенный момент. Когда я призналась, что ничего не понимаю, он сказал, что в сутках есть четыре дверные петли: на рассвете, в полдень, в сумерках и в полночь. Тогда проход открывается, но только в определенные дни календаря.
– Тара, мир намного сложней и прекрасней, чем вы, люди, способны понять.
– Мы, люди?
– Прости, – сказал он, беря меня за руку, – оговорился. Не сопротивляйся, все равно же бесполезно. Единственное, что остается, – это не падать духом. Узнавать новое. Учиться смотреть на мир другими глазами. Я прослежу, чтобы тебя не обижали и чтобы никто не тронул тебя.
Мне не слишком понравилось то, что я услышала.
Он посмотрел мне в глаза и сказал:
– Очень надеюсь, что тебе понравится здесь, и уверен, так оно и будет, если только перестанешь тосковать по прошлой жизни. Но если по истечении шести месяцев ты не будешь счастлива, уверяю: ты вернешься назад целой и невредимой. Обещаю тебе.
Но я не могла ничему этому поверить, и вдруг, пока мы продолжали разговаривать, я почувствовала легкую дрожь земли под ногами. Глаза Йероу расширились.
– Ты почувствовала?
– Да, – сказала я.
Он вскочил на ноги. Крикнул:
– Быстро в воду! – И принялся сбрасывать с себя одежду. – Раздевайся!
Я не видела причины повиноваться. Ощущала опасность, но не понимала, чем поможет раздевание. Затем из дома выскочили распутница со своим любовником и сломя голову с воплями помчались к нам. Срывая на бегу с себя одежду, спотыкаясь и не переставая кричать.
К ним присоединялись другие люди из домов и хижин дальше по берегу. Странные создания: гибкие полураздетые фигуры, срывающие с себя остатки одежды.
– В воду, Тара! – крикнул Йероу. – В воду!
Меня охватил страх. Нас окружало уже, наверно, человек пятнадцать-двадцать, сбросивших одежду на песок или входя в воду. Они визжали и вопили, и я едва слышала Йероу в этом шуме.
Он продолжал кричать и махать мне рукой, и меня охватил было ужас, но тут я увидела, что он улыбается и остальной вопящий народ – они тоже все смеялись. Я в недоумении шагнула к нему, он схватил меня за руку, и в тот момент, когда наши руки соприкоснулись, вода зашипела, вспенилась, засверкала, по ней словно ток прошел, и мощный удар сотряс наши тела, подбросив их в воде.
Люди были не в силах сопротивляться этому электрическому удару, всех охватил экстаз, и я почувствовала, как пена проходит сквозь меня, покалывая, вибрируя, наполняет вены, заставляя кровь гудеть. От глубокого наслаждения я громко засмеялась, минуту я беспомощно хохотала, как все люди вокруг.
Они смеялись, как гиены или обезьяны-тараторки, и я вместе с ними.
Я встала, все теперь держались за руки. Кто-то схватил за руку и меня – не Йероу, потому что я потеряла его в воде. Кто-то с другой стороны схватил меня за вторую руку, и все вытянулись длинной цепочкой как раз перед тем, как нас ударило снова. Смех достиг какой-то жуткой силы, в истерический ему не давало перейти лишь ощущение выздоровления и счастья, словно из меня выпустили кровь и влили какую-то шелковистую субстанцию. Я посмотрела на воду: она теперь искрилась и переливалась всеми цветами радуги. Свет ошеломил меня, рождая желание одновременно смеяться и вопить.
Йероу, умирая со смеху, брел ко мне по воде.
– Что происходит? – крикнула я ему, когда он схватил мою руку.
– Ха-ха-ха ха-ха-ха хи-хи, глупышка, оргазм, вот что это такое, Тара! Ха-ха-ха ха-ххи-хии…
– Что?
– Хи-хи-хи, оргазм!
И тут нас опять словно током ударило и отбросило друг от друга. Я почувствовала одновременно мягкую силу воды и мощный разряд от руки Йероу, пронизавший меня насквозь; в этот момент я поняла, как он любит и обожает меня, волна беззаветной любви прошла от него ко мне и передалась незнакомцу, державшему другую мою руку. Я вновь засмеялась, хотя по моему лицу бежали слезы печали, глупого веселья, глупой печали.
Думаю, этих содроганий – оргазмов – было еще семь или восемь, затем они внезапно прекратились, и смех и вопли стихли, хотя все еще долго продолжали держаться за руки, переводя дух, и надеялись на новый удар, не зная, содрогнется ли земля еще раз.
Но все кончилось, и постепенно люди стали выходить из воды и возвращаться к прежним занятиям. Только несколько упрямцев оставались в озере, безнадежно ожидая продолжения.
Мы лежали на песке, Йероу и я, отходя от истерии; я в мокрой одежде, потому что была единственной, кто не разделся, и чувствовала себя из-за этого немного глупо. Я спросила Йероу, что вызвало эти сейсмические толчки, он безучастно посмотрел на меня и ответил:
– Это дар озера.
– Что? – удивилась я.
– Это делают озера.
– У нас они такого не делают. Я такого никогда не видела.
– О нет, видела. Но вы, люди, не умеете этого замечать. Озеро делает так, когда ему хорошо.
– Ой, да перестань! – засмеялась я.
Он с серьезным видом посмотрел на меня:
– Это правда.
– Я имею в виду, что оно ведь не живое существо.
Это, наверно, было худшее, что я могла сказать. На его лицо внезапно набежала тревожная тень. Он закрыл мне рот ладонью с прилипшими к ней серыми песчинками:
– Тсс! Дорогая девочка. Тсс! Озеро слышит каждое твое слово, знает каждую мысль.
Я стала возражать против этого вздора, но увидела еще большую тревогу в его глазах, и он еще сильней зажимал мне рот ладонью с налипшим на нее песком. Только почувствовав, что мне больше нечего сказать, он убрал руку.
– Озеро слушает, – сказал он тихо. – Озеро наблюдает. Озеро знает все.
Я не понимала, о чем, черт возьми, он говорит. У меня не было возможности ответить, потому что один из упрямцев, еще долго стоявший в воде после того, как другие вышли на сушу, побрел к берегу. На его мускулистом теле сверкали капли воды и света, и он заметил меня:
– Ух ты!
Он был сильным и статным, дочерна загорелым, с глазами охотника, серо-зелеными. Его длинные волосы были скручены сбоку, и вода, стекая с них, струилась по его телу.
Он быстро наклонился и через мокрую блузку нежно сжал большим и указательным пальцем мой сосок. Йероу схватил его за запястье и вывернул ему руку.
– Эта девочка не про тебя, Силки, – жестко сказал он. – Не про тебя.
Тот, кого звали Силки, отшагнул назад:
– Она что, твоя собственность? Думаю, решать ей.
– Да, решать мне, – огрызнулась я, – и я не желаю, чтобы ты прикасался ко мне.
Тот удивился, как если бы еще никто не говорил ему такого.
– Ты привел в поселок привидение, Йероу, – сказал он, потом взглянул на меня. – Много теряешь.
Повернулся и пошел по берегу к дальним домам.
– Кого-кого привел? – спросила я у Йероу.
– Здешние мужчины не привыкли, чтобы их отвергали, – проворчал он. – И женщины никогда им не отказывают.
– Он был мерзок.
– Это тебе с непривычки показалось.
– Я привыкать не собираюсь, спасибо.
– Тебе и не придется.
Мне вскоре предстояло узнать о неистовой сексуальной распущенности в коммуне. Люди совокуплялись открыто, часто и, как мне казалось, без разбора. Парни с девушками, девушки с парнями, причем инициативу проявляли в основном девушки, и настойчиво. В добавление к этому девушки трахались с девушками, парни с парнями, а то и устраивали групповуху.
Вам это, может, кажется эротичным. Мне так не казалось. И не кажется. Больше того, у меня было совершенно противоположное мнение, и вскоре я поняла, что я единственная, кто не проявляет сексуальной активности, за исключением одного человека. Йероу. Он словно хранил себя для меня, если я когда-нибудь решу, что хочу его. У большинства тамошних женщин это вызывало удивление. Они относились к нему с участием и жалостью, так сочувствуют человеку со сломанной ногой. Приносили ему фрукты и добросовестно старались «развлечь» его, когда он возражал, что не нуждается в этом.
Виной всему было привидение, которое он привел в общину. Привидением, как я узнала позже, эти люди называли ту, которая умирала девственницей.
Я не пыталась никого убеждать, что на самом деле не девственница. Между тем не было недостатка в предложениях от тех, кто желал освободить меня от бремени девственности.
И в конце концов это привело к тому, что Йероу убили.

26

Тем не менее – и в этом важный ключ к пониманию мифа и символа – два царства в действительности едины. Царство богов есть забытое измерение того мира, который мы знаем.
Джозеф Кэмпбелл

Она говорит о переправе, или переходе. Можно быть уверенным, что такого перехода не существует, по крайней мере в материальном мире. Нет ни границы, ни ворот, ни пункта пропуска. Нет даже брода через реку. Переход, который она совершила, – это переход из пространства надежности, каковым она ощущает свою домашнюю несвободу, в пространство открытых возможностей. Ее душа раскрылась, как цветок, для собственных подсознательных желаний. Она совершила переход от ограниченного, логически объяснимого замкнутого мира, мира своего безопасного детства, в открытый, созидательный и хаотичный всеобщий мир, в более опасное царство взрослых.
Да, она встретила кого-то. Но мы так и не знаем, кто он или что, и ничего не знаем о ее намерениях.
Что нам известно о месте, где она оказалась? Нам рассказали о песчаном береге, хотя представляется, что это скорее озеро, а не море. Можно с уверенностью сказать, что это вариант Тир-на-Ног или другой легендарной страны, которой не найти ни на каких картах; место, куда можно попасть, лишь преодолев неимоверные трудности или будучи приглашенным одним из ее сказочных обитателей. Оно существует, в самом точном смысле, в области сознания, и хотя это верно для рассказа Т. М., можно не сомневаться, что это место имеет свою аналогию в материальном мире, и тут мы получаем некое представление о том, где она оказалась, по крайней мере вначале.
Описывается своего рода коммуна. Это, безусловно, сборище людей, объединенных тем, что можно назвать антибуржуазными ценностями. Дом, по ее словам, затянут по стенам паутиной и очень грязный по мещанским нормам, к которым она привыкла в семье Мартин. Но там, по-видимому, высокую ценность имеют Искусство и Музыка, потому что мы слышим описания музыкальных инструментов, книг и красиво оформленных карт. По крайней мере в общине, куда она попала, высоко ценится образованность.
Дом находится в совместном пользовании, это мы знаем. В нем нет ни электричества, ни телефона. Электричество могло быть отключено за неуплату, но отказ от телефонной связи кажется радикальным и намекает на объединенную общим мировоззрением группу людей, возможно ведущих «экспериментальный» образ жизни, анархический по своему характеру. По-видимому, они не имеют ни личного имущества в собственности, ни строгой социальной структуры, ни явного лидера или иерархии, и это может указывать на ранние экологические группы или проект зеленых; другой вариант – религиозная группа или маргинальный духовный культ, хотя в рассказе Т. М. нет намека на какую-либо религиозную догму. Даже притом, что эти события произошли двадцать лет назад, можно навести справки и выяснить, существовали ли подобные коммуны в ближайших окрестностях или, скажем, в радиусе тридцати миль от дома Мартинов.
И даже если телефон был ей недоступен, можно предположить, что ничто не препятствовало ей просто уйти оттуда и найти дорогу домой. Совершенно ничего не говорит о том, что ее держали там против воли, и, конечно, не стоит принимать всерьез слова, что она не могла найти путь домой. Опять-таки следует подчеркнуть, что Т. М. чувствовала себя там совершенно счастливой, пока не начался процесс разочарования, когда она ощутила, что позорит семью, и страх перед возвращением.
Т. М. делает особый упор на ритуальном напитке, предложенном ей соблазнителем. Пьют они из нелепо крохотных стаканчиков, и тут важны две вещи. Во-первых, Т. М. снова опирается на сказочную традицию, говорящую: есть и пить с фейри опасно. Гостеприимство следует отвергать, потому что, отведав предложенные пищу и питье, можно навсегда остаться в заколдованном месте. Это и произошло с Т. М. Выпив напиток, да еще сопроводив ритуал клятвой, она оказывается «в плену» того места, по крайней мере мысленно. Но есть у этого ритуала и более приземленное следствие. Т. М. рассказывает, что, выпив напиток, она «ощутила покой», а ночь стала «бархатной». Она опьянела и пытается оправдать свое поведение, преуменьшая количество выпитого. Редко ли люди лгут относительно потребленного алкоголя и удивляются, что оказались в таком состоянии? Это типичная жалоба юной девушки после попойки: она, мол, не понимала, сколько пьет или что «кто-то что-то добавил ей в стакан».
И хотя об этом умалчивается, такая попойка могла привести к сексу. Подобное заключение основывается не на какой-то проговорке Т. М., но на силе ее возмущения, вызываемого самим половым актом. На слишком энергичном его неприятии.
Отвращение, испытанное Т. М., по ее словам, к открытой сексуальности, символизирует отвращение к собственному поведению в период исчезновения. Это сублимация невыносимости того, что случилось с ней, и она винит в этом «других», в данном случае коммуну, в которой жила. Сексуальные сцены в коммуне, свидетельницей которых она является, всегда описываются скорей как оргиастические, нежели чувственные; это скорей механический секс, нежели любовные ласки. Т. М. очень старается дистанцироваться от этого разгула сексуальности. Слишком старается.
Несколько слов насчет обстановки в семье как таковой, хотя пациентка двадцать лет не видела родителей. Брат пациентки выполнил роль отца, когда, заботясь о ее здоровье, привел ее ко мне. Также я имел возможность познакомиться с женой брата, дипломированным психологом. Я сказал ей, что мы имеем тут полное семейство Дарлинг, и Т. М. – одна из их детей, уведенных Питером Пэном. Ее это сравнение не очень позабавило, хотя она подтвердила мою правоту, следя за развитием этой истории и продвигая некоторые теории через своего любезного мужа, который поднял вопрос о «патологическом нарциссизме» – выражение, явно принадлежащее его жене. У этих людей действительно почти суеверное отношение к силе слова, как если бы, называя Румпельштильцхена по имени, они приобретали власть над ним. И вот так же им отчаянно хочется дать определение болезни. Это академический подход, и должен сказать, он не особо полезен.
Для рассказа Т. М. действительно характерна патологическая грандиозность, что является признаком расстройства личности по нарциссическому типу, однако другие два обычно наблюдаемых признака этого расстройства – потребность личности, чтобы ею восхищались, и недостаток эмпатии – отсутствуют. В каждом встречавшемся мне случае подобного расстройства пациент прилагал большие усилия, чтобы добиться моего расположения (и почему бы им не искать расположения того, кто, на первый взгляд, испытывает к ним живой интерес?), тогда как Т. М. совершенно не заботит, нравится она мне или нет. С другой стороны, она никогда не проявляет раздражения, скуки или рассеянности и ее готовность отвечать на вопросы выражает полную эмпатию к моим нуждам. Счастлив отвергнуть диагноз о наличии у нее нарциссизма или какой-либо разновидности расстройства личности по нарциссическому типу.
Однако я подозреваю у нее неспособность вести себя как взрослый человек. Подтверждением этому – природа отвращения Т. М. к сексуальности. Вопрос лишь в том, является это результатом травмы, повлекшей за собой амнезию, или хронического страха перед неодобрением семьи.
Больше всего озадачивает и затрудняет потенциальный диагноз загадка необычайно юного вида Т. М. Я сталкивался с примерами психосоциальной задержки роста, когда прекращается выделение соматотропного гормона, но физиогномика Т. М. никак этому не соответствует. В большинстве случаев психосоциальной задержки роста мы наблюдаем утолщение конечностей, тогда как внешний вид Т. М. приблизительно соответствует нервной анорексии.
Но только приблизительно. Думаю, ростом Т. М. такая, какой и должна быть к зрелым годам, и хотя ее хрупкая фигурка естественна для юной девушки, для женщины за тридцать такая хрупкость чрезмерна. Я немедленно стал искать признаки синдрома Рассела: рубцы или вмятины на суставах пальцев, часто образующиеся от засовывания пальцев в горло, и не нашел таковых; ни лануго, или пушковых волос, на лице, ни утолщения щек. Она указала мне на регулярность месячных. Наконец, иные характерные признаки анорексии, такие как просторная одежда, призванная скрыть болезнь, или жалобы на холод в комнате (я у себя в кабинете поддерживаю температуру в девятнадцать градусов, на что часто жалуются даже не страдающие анорексией), тоже отсутствуют, и она не кажется ни грустной, ни вялой, ни подавленной.
Просто необыкновенно тоненькая для женщины ее лет. Я не исключаю нервную анорексию, но ничто из увиденного не позволяет мне поставить такой диагноз. Ее свежий, юный вид – настоящая загадка.
Не уверен, придумана ли рассказываемая Т. М. история – вымышленная история – заранее от начала и до конца, или же она неуловимо меняет ее по мере изложения. Нейролингвистический анализ позволяет предположить, что, рассказывая свою историю, она обращается к памяти (то есть к истории, которую уже излагала), но то, что при этом она смотрит перед собой отстраненным взглядом, всегда наводит меня на мысль, будто она оседлала фантазию.
Хотя я чувствую трещину в яйце. Т. М. больше не обращается к традициям английской литературы о фейри. Заведя нас тропинками традиции и старины в волшебную страну, теперь она творит для нее географию и эту географию извлекает не из колодца традиции. Она сочиняет ее из давящей тревоги собственной души, и вот здесь-то она и разоблачит себя.
Ее описание живого озера свидетельствует о сублимации сексуальности. Само озеро, конечно, является мощным символом подсознательного вообще говоря и в частности – состояния и жара ее смущенной души. Мы видим коммуну, испытывающую общий оргазм своего рода, совместную эякуляцию. Одновременное исполнение полового акта, от чего она еще пытается бежать, но в который оказывается втянутой коллективным участием и одобрением. Я считаю это указанием на ее глубинное желание воссоединиться с оставленными ею семьей и общиной.
Еще у нас теперь есть имена – те тщательно охраняемые коды, которые первоначально были тайной. Похититель наконец назван, и его имя Hiero  – Йероу. Рискну предположить, что в какой-то момент за эти последние двадцать лет она провела некоторое время во Франции. «Hier» – это французское слово, обозначающее «вчера», а она ясно разграничила свою жизнь сейчас и жизнь в прошлом. Есть мир прошлого, и есть мир настоящего.
Это имя также ассоциируется с английским словом «Hero» – «герой», и именно героем она хочет его видеть. Этот мужчина готов сражаться за нее – до смерти. Он воплощает ее девичьи фантазии о мужчине-защитнике, который оградит от оскорбительных или агрессивных действий со стороны других мужчин, прежде всего являющихся причиной подросткового личностного кризиса. Мужчине преданном, асексуальном. Фигуре отца. Представляется важным, что мужчина, который на первый взгляд выглядит, как Лотарио, соблазнитель, обещает защитить ее целомудрие.
Также «Hieros» – древнегреческое слово для обозначения божественного. Этот человек – почти проекция веры (а я слышал от брата Т. М., что ее родители, особенно отец, люди верующие).
В этой фантазии о воине-защитнике Т. М. может сохранять статус маленькой девочки. Может подавить воспоминание о том неприятном, что, возможно, произошло в Аутвудсе, и отказаться взрослеть и становиться женщиной с ее природной сексуальностью. И ее порыв к этому так силен, что у нее задерживается выработка гормонов роста в силу некоторой гипофункции гипофиза. Чтобы это произошло, питуитарной железе, расположенной у основания мозга, нужно лишь уменьшить секрецию одного или нескольких из восьми гормонов. Она сочетает этот явный процесс противодействия взрослению с ношением подростковой и молодежной одежды. Воздержание в еде позволяет ей оставаться поджарой, как гончая.
Йероу больше не соблазнитель, он перестает быть «Оно» и становится «Супер-Эго», поскольку теперь ему нужно побороть ослепительного, прекрасного и мужественного Силки. В шотландском фольклоре силки, или селки, – это создание, способное менять облик, нечто вроде тюленей, которые могут сбрасывать шкуру и обращаться в людей. Т. М. хорошо знакома с фольклором, по крайней мере на подсознательном уровне, поскольку сказки о силки – это часто сказки о независимых женщинах, неверных женах, неверных возлюбленных, попавших в капкан семейных уз. Это воплощение в образе мужчины-силки глубочайших фрустраций самой Т. М.
В ином смысле Йероу и Силки есть переменчивые варианты некоего воплощенного идеализированного мужчины. Для Т. М., девочки-подростка, оба существуют как силуэты: один – мудрый духовный покровитель, другой – красивый, но хищный молодой мужчина в расцвете лет. Какая женщина не разрывалась между столь несравнимыми страстями? Ответишь одному – и кончишь тоской по другому. Т. М. очень хорошо это понимает в темных глубинах души.
И вот они сошлись в схватке, казалось смертельной, а темные силы неистовствовали на трибунах вокруг соперников, в то время как рациональная сторона Т. М. должным образом протестовала и ужасалась на безопасном расстоянии. Когда разум в расстройстве, борющиеся силы внутри человеческого сознания агрессивны и устремлены на восстановление равновесия. Смертельная схватка реальна. Рассказ Т. М. отражает борьбу, происходящую в ее собственной душе.

27

У любого может сдуть шляпу, когда фейри поднимают ветер.
Ирландская поговорка

Тара с готовностью шла на все: осмотр у дантиста и у врача общей практики, психологический тест. Питер однажды помог одному из своих клиентов существенно сэкономить на визите к ветеринару, распознав черную плесень на копыте его лошади и предложив простое решение проблемы: обработать копыто перекисью водорода. Отец клиента, Икбал Суйда, мусульманин с окладистой черной бородой, был дантист. Питер решил обратиться к нему за взаимной услугой, и дантист был очень рад помочь.
Хотя тот согласился обследовать зубы Тары, возникла трудность с получением ее стоматологической карты. Дантист, у которого Тара наблюдалась ребенком, давно ушел на покой. Икбал сказал Питеру, что достать карту возможно, но нужно узнать, где она хранится. Это может занять много времени.
Меж тем для Питера явилось неожиданностью, что современная наука не располагает надежным способом определить возраст человека, пока тот не умер. Органы паспортного контроля, системы предоставления политического убежища и уголовной юстиции регулярно сталкиваются с той же проблемой. Можно определить возраст радиоуглеродным анализом кристаллического белка в хрусталике глаза – но только если глаз извлечен из орбиты. Радиоуглеродный метод хорош и для зубов, но для этого зуб также надо удалить. Впрочем, Икбал сказал, что рентгенология позволяет определить возраст с точностью до двух лет. Он согласился сделать рентгеновские снимки зубов Тары и отправить их на исследование.
Питер высадил Тару возле приемной дантиста. Потом зашел в полицию, чтобы сдать документы на владение машиной и страховку. Хотя в полиции зафиксировали, что вел машину в нетрезвом состоянии Ричи, все же Питер, как владелец машины, должен был представить документы для проверки. Он еще был в немилости у Женевьевы из-за случая с Ричи. По крайней мере Ричи упорно стоял на том, что за рулем был он, а не Питер. Патрульный хотел знать, почему повязка была на голове Питера, когда только тем утром он опрашивал Ричи в больнице. Питер сказал, что это была шутка; они всегда так шутят. Они подозревали, что старый полисмен знает правду, и думали, он знает, что они об этом знают. Как бы то ни было, в участок доставили одного Ричи, где тест на присутствие алкоголя в крови естественно и неудивительно дал положительный результат. Офицер поначалу хотел забрать и Питера, но Ричи его отговорил.
Поскольку ключи от грузовичка были конфискованы, Питер отправился домой пешком, слегка протрезвев по дороге. Он прошел по крайней мере полмили, прежде чем вспомнил, что на голове продолжает болтаться ненужная теперь повязка.

Джек услышал, как вернулся отец и как мама спросила его, где машина. Отец прятал глаза и держал в руке разматывающийся моток длинного белого бинта. Услышав, как мать спросила отца, не пьян ли тот, Джек хотел было задержаться и посмотреть, как будет развиваться интересный разговор, но быстро сообразил воспользоваться моментом, когда матери с отцом не до него.
Он побежал к сараям, схватил лопату с лезвием из нержавейки и ринулся в сад. Выдрал засохший куст над захороненным котом и принялся копать. Он работал быстро и после несколько ударов лопатой был уже весь мокрый. Очень скоро он наткнулся на трупик.
Дело было малоприятное, но он испытал облегчение, увидев, что кот еще в приличном состоянии. Джек разгреб землю вокруг шеи животного и нащупал серебряную застежку на ошейнике. К горлу подступила дурнота. Вони от трупа еще не было, но Джеку все равно стало дурно. Пряжка была тугая и не поддавалась. Пришлось налечь обеими руками. В конце концов он ее расстегнул и вытащил ошейник.
Он снова завалил дохлого кота землей и тщательно присыпал сверху разным растительным мусором, прежде чем воткнул сухой куст на место. Вытер лезвие лопаты о траву, поставил ее в сарай и вернулся в дом.
– Где папа? – спросил он мать.
– Поднялся прилечь.
– Он в порядке?
– Ха!
– Пьян?
– Спроси у него.
Джек сбросил обувь и поднялся к себе в спальню. Красный ошейник решил спрятать под матрасом. Потом какая-то мысль заставила его сморщиться. Он отнес ошейник в ванную и добрых несколько минут держал под холодной водой. Затем похлопал им по махровому полотенцу, чтобы подсушить, вернулся в спальню и спрятал его на книжной полке за футбольными еженедельниками.
После этого он спустился, снова влез в туфли и бодро зашагал к дому миссис Ларвуд через дорогу. Позвонил в дверь, и через несколько секунд послышался привычный лязг засовов и звяканье цепочек.
– О! – воскликнула миссис Ларвуд. – Нашелся?
– Нет, – ответил он. – Я пришел наладить ваш компьютер.
– Входи.
Джек плечом вперед протиснулся мимо миссис Ларвуд, избегая смотреть ей в глаза. Не успела та закрыть дверь и присоединиться к нему в гостиной, а он уже вытащил монитор из коробки.
– Слава богу! Я поставлю чайник, хорошо? Или, может, предпочитаешь лимонад?
– Нет. Не стоит. То есть лучше чай. Хотя я ничего не хочу.
Джек распаковал системный блок и в быстром темпе принялся собирать компьютер: подключил монитор, клавиатуру и мышь.
– Так много частей, – проговорила миссис Ларвуд.
– Где у вас розетка?
За пять минут Джек все собрал, подсоединил и включил в сеть. Начал процедуру загрузки.
– Хотите установить пароль?
– Что?
– Ладно, оставлю незапароленным. Скринсейвер хотите?
– Что?
– Экранную заставку. Можете поставить на экран любую картинку.
– Да-а?
– Да. Любую.
– Какую картинку?
– Ну, например, изображение моря, или гор, или Аутвудса, чего вам нравится.
– Аутвудса? Я бы не пошла туда и за миллион фунтов!
– Почему? – резонно поинтересовался Джек.
– А фото моего кота? То, которое я тебе дала?
Джек моргнул. Под коленом у него зачесалось, и он поскреб это место.
– Можно и кота.
– Тогда пусть будет кот.
– Только сперва нужно будет отсканировать и загрузить снимок.
– Ты это сделаешь?
– Да.
– А как?
Чтобы подготовить старушку к тому моменту, когда он явится к ней с новым рыжим котом в красном ошейнике, Джеку надо было упомянуть, что ее кота где-то видели. Но, оказавшись в одной комнате с ней, он не мог заставить себя заговорить об этом.
Компьютер жужжал и мерцал экраном.
– Что сейчас происходит?
– Идет загрузка.
– Я уже в интернете?
– Нет. А вы подключены?
– Куда?
– Надо, знаете, заплатить.
Джек объяснил миссис Ларвуд, что она может подключиться к интернету с помощью телефонной компании. Затем ему пришло в голову, что вай-фай из «Старой кузницы» может доставать и до коттеджа миссис Ларвуд. В конце концов, он знает пароли и коды доступа. Питер установил родительский контроль на доступ в интернет, но постоянно забывал собственный пароль и был вынужден регулярно обращаться за помощью к Джеку. Джек попытался детально объяснить все это миссис Ларвуд, но она явно уже лишь делала вид, что понимает, о чем он говорит. В конце концов он сказал, что попробует соединить ее компьютер с компьютером у них дома через дорогу, пока телефонная компания не проведет ей интернет.
– Соединишь?
– Да.
Удовлетворенная его предложением, она вышла приготовить чай. Джек обнаружил, что связь со «Старой кузницей» есть и что мощности сигнала достаточно. К тому времени, как старушка принесла нежеланный чай, он успел зарегистрировать ее и создать учетную запись электронной почты.
– Я подключил вас через нашу систему! – торжественно сказал он.
– Правда? Вот чай, и еще я принесла кекс.
– Я зарегистрировал адрес вашей электронной почты. Сможете отправлять людям письма по имейлу. Ваш логин: ларчвуд двадцать один.
– Ларчвуд? А нельзя было просто Ларвуд?
– Нет, слишком много других Ларвудов. Ларчвуд двадцать один подойдет?
– Конечно же.
– Так что можете отправлять мейлы.
– Как интересно! Кому бы мне послать письмо?
– Ну… – Джек снова почесал под коленом. – Знаете кого-нибудь, у кого есть электронная почта?
– Вообще-то, никого.
Вид у нее был немного огорченный, так что Джек предложил свой адрес. Сказал миссис Ларвуд, что может написать ему, если хочет. И зачем бы это, поинтересовалась миссис Ларвуд, если вот он тут, в одной с ней комнате, и она может сказать ему все, что пожелает, прямо сейчас. Они могут просто посидеть здесь и отлично поболтать, зачем писать-то. Джек не понял, что его поддразнивают. Дал ей адрес своей электронной почты. Она посмотрела: jackgiantkiller  (джекубийцавеликанов) – и спросила, а как ее имя; Джек сказал: ее учетное имя Larchwood21 , но она может открыть ящики и на другие имена.
– Зачем мне это делать?
– Вы можете притвориться другим человеком. Моложе, старше, да кем угодно.
– Разве это честно?
– Ну, можно иметь один адрес для друзей, а другой – чтобы делать покупки в интернет-магазинах и не получать спам.
Он объяснил ей, что такое спам и «письма из Нигерии».
В итоге миссис Ларвуд сказала, что не хочет скучного, неинтересного имени, а желает что-нибудь, как у него. Например: madoldbitch  (безумнаястараястерва).
Джек захлопал глазами:
– Как-то слишком.
– Считаешь? Я подумала, это звучит забавно.
– Ладно. Заменю.
– Да, поменяй на madoldbitch .
Джек отхлебнул из чашки:
– Почему вы так сказали?
– Что сказала?
– Насчет Аутвудса.
– Ты бывал там?
– Да.
– А я бы туда не ходила.
– Почему?
– Лучше промолчу. Иначе ты решишь, что я и вправду безумнаястараястерва. – Миссис Ларвуд сдавленно фыркнула, словно подавляя смех.
– Нет, не решу.
– Я только хочу сказать, что меня туда и на веревке не затащишь. Нет. Даже близко не подойду. Там властвуют силы.
– Силы?
– Ты видел, каким Природа создала это место. Скалы. Такие и сякие. Там область тектонического разлома. Простая геология. Вам разве не рассказывали в школе? Ты же не думаешь, что в Природе что-нибудь бывает случайно, правда? Если так думал, то был дураком. Может, ты что-то и знаешь об этом компьютере и «письмах из Нигерии». Но если не знаешь этого, тогда ты ничего не знаешь. Сколько тебе лет?
– Тринадцать. Моя тетя Тара гуляла там, когда ей было шестнадцать. Она пропала. Теперь она вернулась.
– Кто?
– Тара, моя тетя. Думали, она умерла. Все так думали. Но на Рождество она вернулась.
Миссис Ларвуд поставила свою чашку на стол:
– Что, на это Рождество?
– Да.
– Когда это случилось? Я про то, когда она пропала?
– Двадцать лет назад. Она гуляла там. Теперь она вернулась.
Миссис Ларвуд забрала чашку Джека, хотя он не допил чай. Конфисковала и нетронутый кекс:
– Ну, хватит болтовни. Достаточно поговорили. Иди занимайся своими делами.
Джек был в недоумении. Он понял, что ему велят убираться восвояси, но не понял почему. Он поднялся и спросил:
– Хотите, чтобы я закрыл вашу почту?
– Оставь. Давай пошевеливайся.
Джек вспомнил, зачем он, собственно, приходил – чтобы сообщить о мнимых успехах в поисках рыжего кота. Но понимал, что сейчас неподходящий момент заикаться об этом. Он был на крыльце, когда дверь за ним захлопнулась. Загремели цепочки и засовы.
Безумнаястараястерва, подумал он.

На другой день Питер вкалывал, чтобы с потом выгнать похмелье. Во второй половине дня он, обливаясь потом, втаскивал в кузов грузовичка переносную газовую печь и услышал звонок своего мобильника. Загрузив печь, поднес трубку к уху.
Это был дантист Икбал Суйда.
– Питер, как поживаете?
– Отлично. Была у вас возможность встретиться с Тарой?
– Да. Очаровательная женщина. Мы прекрасно поболтали. Я сделал несколько рентгеновских снимков и взял несколько соскобов.
– Благодарю вас.
– Не за что. Рад оказать ответную услугу. Но должен сказать, все обстоит не слишком просто.
– Что это значит?
– Я бы предпочел сказать вам это не по телефону.
– Все в порядке, можете сказать сейчас. Это касается Тары?
– Сколько лет вашей сестре?
– Тридцать шесть.
– Так вы и говорили, я помню. Что ж, не будем ходить вокруг да около. Женщина, которую вы ко мне прислали, она не ваша сестра.
– Что?
– Питер, я сделал рентгеновские снимки и отправлю их на анализ, как обещал. Но говорю вам как другу: мне научный анализ не нужен. Я опытный дантист и повидал множество ртов. Даже после беглого осмотра могу сказать: той, кто приходила ко мне сегодня, не больше восемнадцати лет или около того.
– Не понимаю.
– Сожалею, что приходится вас огорчать. Я знаю, что говорю. Хотя она и очаровательна, Питер, но никак не может быть вашей сестрой.

28

Di gav henne drikke av raude gullhorn,
Dei slepte der nedi tri villarkorn.
(Пить поднесли ей в роге ало-золотом.
Питье с дурманом было в роге том.)

«Маленькая Кьерсти», норвежская народная песня

Я сказала ему, мол, это все, чем вы тут занимаетесь? Трахаетесь да играете в воде? Других забот у вас нет?
Не важно, сколь оскорбительно звучали мои слова, он просто рассмеялся и подождал, пока я умолкну. Ни разу не прервав меня и не перебив.
– Мы много чем занимаемся…
– Например?
Он подумал минутку:
– Ну, во-первых, мы приостанавливаем время…
– Замечательно. Как вы это делаете по воскресеньям?
– Это очень легко. Нужно просто крутить время сразу назад и вперед.
– И только-то! Почему же ты не сказал, что это так элементарно?
Его лицо скривилось, улыбаясь одной стороной и хмурясь другой.
– А, понимаю: ты смеешься надо мной. Очень хорошо. И лицо невозмутимое. Мне это нравится. Нравится, когда ты смеешься надо мной. Мне это необходимо.
– Это ты смеешься надо мной.
– Нет, я серьезно. Этим мы и занимаемся. Останавливаем время и запускаем его снова. Примерно так. Ты ведь не хочешь остановить время совсем? Это означало бы жить в прошлом, верно? Не знать, что принесет будущее, и хорошее и плохое, – это же самое интересное в жизни, правда? И во всяком случае, прошлое становится прошлым постольку, поскольку создает настоящий момент, да? А настоящее существует здесь лишь постольку, поскольку создает будущее, понимаешь? Будущее, конечно, вовсе не здесь…
– Замолчи! Замолчи.
– Я серьезно. Ты же не хотела бы застыть во времени, как муха в янтаре, правда? Как бы здесь ни было медом намазано. Обратно. Всякий раз обратно. Так что необходимо крутить время сразу назад и вперед, правильно?
– И как ты это делаешь? Конкретно?
– Хочешь попробовать?
Я ничего не понимала из того, что он говорил, и посмотрела на него долгим внимательным взглядом. Но мне казалось – странное ощущение, – что это был взгляд, знающий: это уже было и повторится снова.
– Думаю, да.
Он поднялся:
– Я вернусь – жук моргнуть не успеет. А ты пока подумай, какой момент в жизни хотела бы пережить снова.
Я усиленно думала, это было нелегко. Ребенком я точно становиться не хотела и школьницей, конечно же, тоже – в каникулы было весело, но нет; бывали приятные моменты с Ричи, но с этим, казалось, теперь покончено. Тут, когда Йероу уже возвращался, держа что-то в руке, я вспомнила кое-что более недавнее:
– Момент, когда мы сидели на лошади. Вскоре после того, как мы встретились, и я села позади тебя, и…
– Помню.
– …и мы скакали по тому зеленому лугу. В какой-то момент ты заставил лошадь перепрыгнуть ручей.
– Помню. Мы были там вместе много раз.
– Мы взвились в воздух… В каком это смысле «много раз»? Миг, когда мы летели, прежде чем опуститься на другой берег. Воздух напоен ароматами трав. Я не знала, что меня ждет впереди. Хочу пережить это снова: тот миг…
– Ты вернешься в то мгновение.
Он раскрыл ладонь, и я увидела у него в руке одну-единственную кроваво-красную ягоду.
И это все повторилось.
Лошадь, взмывшая в воздух, не то чтобы застывшая, но и не движущаяся, буйная грива, плывущая, как морской анемон, по волнам, и длящийся прыжок; воздух, искрящийся, пахнущий озоном и озаряемый голубыми всполохами, как перед грозой, – миг, полный возможностей; и мы не застыли во времени, потому что я могла спрыгнуть с лошади и обежать вокруг нее, что я и сделала, и одновременно видела себя сидящей позади него, верхом на прекрасном животном, подавшись вперед вместе с лошадью, распластавшейся в гигантском прыжке, запах ее пота у меня в ноздрях, блеск ее потных боков, мои пальцы впились в его бедра, и оба мы на лошади, совершающей прыжок, движемся, но не так быстро, как я обегаю ее, потому что я могу летать, пикировать и взмывать вверх; и он рядом со мной, смеющийся и вместе с тем вместе с тем вместе с тем остающийся на лошади со мной, вцепившейся в него, это было безумие, и воздух дымился озоном, и ощущение, будто я разрываюсь, словно небо грозит разодраться.
– Нельзя так слишком долго, – вспомнились его слова.
И я кивнула, так как нутром чувствовала, что это правда, и мы вернулись назад, и вот я что-то пью из крохотного стаканчика – нет, какая-то жидкость льется из моего рта и наполняет крохотный стаканчик у меня в руке, и я протягиваю его обратно ему – нет, он берет его у меня, – и жидкость в стаканчике устремляется вверх, вопреки силе тяготения, в багрянистую массу между его пальцами и вновь обретает форму блестящей красной ягоды, и я говорю: «Да, уверена», а потом он заговорил и улыбнулся, и, хотя слова его были неразборчивы, я поняла, что он сказал: «Уверена, что хочешь этого? Назад возврата нет». Моя голова сама собой кивнула. «Уверена? Да, уверена? Да». И он с ягодой на ладони.
Я помотала головой, сильно, стряхивая все это с себя, как собака отряхивается от воды, и очнулась, сидя на коленях и скрестив ноги, точно в той позе, что прежде, словно ничего не произошло.
Я была потрясена:
– Что это было только что?
– Мы вращали время в обоих направлениях.
– Ты дал мне наркотик?
– Это ягода. Теперь ты знаешь, как это делается, и можешь делать сама.
– Что это за ягода?
– В твоем мире такие ягоды не растут. Но есть кое-что, что тебе следует знать. Если будешь проделывать это снова и снова, забудешь…
– Забуду что?
– Боже мой! – Он улыбнулся этой своей улыбкой, которая так меня бесила. – Не помню. Забыл!

29

Когда я разбираюсь в себе и своем способе думать, то прихожу к заключению, что дар воображения значил для меня больше, чем любой талант абстрактного, позитивного мышления.
Альберт Эйнштейн

Питер позвонил Андервуду и рассказал о том, что сообщил ему дантист. Реакции психолога он опасался: немыслимо, сказал он Андервуду, чтобы эта женщина была кем-то, кроме Тары. Как только дантист сообщил ему свое невероятное заключение, Питер поехал к Таре. Зная, что это бессмысленно, он все же порасспрашивал ее о мелких подробностях их совместных детских приключений. И еще добавлял ложных, чтобы самозванка попала в ловушку, но она каждый раз вовремя поправляла его.
Она четко представляла последовательность событий. Даже била его тем же оружием и доказала, к его удовлетворению, что помнит их детство лучше, чем он. Идея самозванства была лишена смысла: их родители не имели серьезных денег, которые она могла бы надеяться унаследовать, так что для такой неординарной аферы не было финансового мотива. У Тары была большая родинка рядом с подмышкой и другая, поменьше, на горле плюс несколько мелких характерных черточек, которые Питер хорошо знал.
Обо всем этом он сказал Андервуду, чтобы у того не осталось и тени сомнения.
Андервуд выслушал его. Сказал, что думал о случае Тары. Но больше сказать не готов. Прежде всего, по этическим соображениям. Поэтому Питер спросил, не будет ли Андервуд возражать, если сам Питер выдвинет одну-две теории.
– Это будут теории вашей жены?
– Да. Мы с ней пошарили в интернете.
Андервуд обхватил голову руками и прикинулся удрученным:
– Давайте выкладывайте.
– Существует состояние, – сказал Питер, – называемое гипопитуитаризм, или, иначе, недостаточность функции гипофиза, – дефект, при котором секреция некоторых гормонов, связанных с питуитарной железой, заблокирована. Причиной может быть заболевание или мозговая травма, но часто это результат угнетения гормонов роста. Например, если Тара перенесла травму, когда пропала или была похищена, то ее мозг перенес шок, перекрыл поступление гормона и постоянно тормозит ее физическое развитие. Насколько это распространенное явление?
– Нераспространенное, – ответил Андервуд. – Но и не совсем неизвестное. Я уже об этом думал.
Питер также предположил, что, если Тара подверглась насилию, она могла заглушить в себе память об этом случае – случае, который, вероятно, ассоциировала со взрослой жизнью, – и предпочла оставаться ребенком.
– Кое-что в этой теории не сходится, – сказал Андервуд. – Ваша сестра говорит не как ребенок. Да и по уму совсем не ребенок.
– Да. Что называется, пальцем в небо.
– Что вы хотите, чтобы я сделал еще?
– Хотелось бы узнать, нет ли каких-нибудь таких анализов…
– Анализов на гипопитуитаризм.
– Да.
– Вы подгоняете подкову под размер и форму копыта, что ли?
Питер проигнорировал слова Андервуда:
– Чтобы хоть исключить возможность этого. В смысле, гипопитуитаризма. А тем временем посмотрим, удастся ли вам докопаться до сути того, что произошло в тот день в Аутвудсе. То есть если вы готовы продолжать наблюдать ее.
– Не забывайте, мистер Мартин, это вы мне платите.

Андервуд отправил Питера с его теориями подождать в приемной и пригласил Тару, которая села на облюбованное место у окна.
– Могу я спросить тебя, Тара? – (Был ранний вечер; за окном сгущались сумерки и мерцали фонари.) – Теперь, когда ты уже несколько дней провела дома и как-то обжилась, могу я спросить тебя: что, ты думаешь, с тобой случилось?
– У меня нет для вас другой истории, если вы это имеете в виду.
– Значит, ты веришь, что какое-то время жила с фейри?
– Это вы так их назвали, не я. Я ни разу не назвала их этим словом. И они не были бы рады такому названию.
– Но они – это те, кого мы обычно называем фейри?
– Они, конечно же, никогда не употребляли это слово по отношению к себе, да и не поняли бы его. Во всяком случае, оно намекает на что-то, чем они точно не являются. Вы, Питер и некоторые другие употребляли это слово, и я не поправляла вас, потому что не вижу смысла спорить.
– Но эти люди живут в другом измерении?
– Что это значит? Что такое другое измерение? Звучит как научная фантастика.
– Тогда – в другом месте.
– О, конечно же в другом месте, да.
– Могла бы ты отвести меня в то другое место?
– Нет.
– Почему?
– Туда можно попасть только в определенные периоды в году, насколько я поняла. И только в определенное время дня в те особые числа. Как сейчас. Сейчас сумерки. Они называют их дверной петлей дня.
– Можешь назвать те даты?
– Некоторые могу. Я в этом не большой специалист. У них есть ученые мужи, которые разбираются во всех этих сложностях. Но я помню, мне рассказывали, что равноденствие и солнцестояние – подходящие даты, но только луна должна быть в правильной фазе, и все такое.
– И все такое?
– Я же говорю, я не до конца все поняла. Но чтобы приходить и уходить, нужна большая точность.
– Но если мы отправимся вместе в сумерках в день летнего солнцестояния, можешь привести меня туда?
– Думаю, смогу. То есть я верю, что это возможно. Я не на сто процентов уверена в дороге, но, побывав там однажды, думаю, что, может, и сумела бы. Но я не пойду, потому что не хочу застрять там еще на шесть месяцев. Или, как оказалось, на двадцать лет. Раз в жизни уже более чем достаточно для любого.
– Вполне. Это место. Ты описывала мне его, озеро и прочее. Но когда ты вернулась, ты что-нибудь принесла с собой, что-нибудь на память, какую-нибудь вещицу, что угодно?
– Нет.
– Вообще ничего?
– Я пыталась украсть их таблицы, чтобы принести с собой. Как они их иллюстрируют – это невероятно, безумно красиво. Они высоко ценят искусство и музыку. Но меня поймали, и пришлось все оставить там.
– Какая жалость.
– Да. Если б вы разок взглянули хоть на одну из их иллюстрированных таблиц, то мгновенно поверили бы мне. Таких красок вы никогда не видали.
– Вот как!
– Вы умный человек и думаете, что много знаете. Но в этом отношении вы ребенок по сравнению с тем, сколько знают они. Я – ребенок; вы – ребенок. Их таблицы, карты – у них весь мир нанесен на карты, невероятно подробно, можно разложить их перед собой, они на телячьей коже и размером с газету, и, словно сквозь лупу смотришь, увидеть все: эту улицу, этот дом, мой дом, все в разноцветных деталях, нарисованных от руки, дух захватывает. И не только карты! У них есть глобусы с таким же эффектом увеличения. Они висят в воздухе, и думаешь: наверняка они подвешены на тоненьких проволочках, но нет, просто плавают в воздухе, таковы их феноменальные познания в физике, и не только глобусы, у них есть модели планет, вращающихся на своих орбитах, и звезд в полете, заходишь в эту комнату, и кажется, будто идешь среди этих светящихся орбит и видишь всю Вселенную, висящую вокруг, можно провести рукой и обнаружить наверху то, что держит все, – это вроде такого вечного двигателя, неподвластного силе тяготения, модель Солнечной системы, кажется, что она сделана из латуни и механических рычагов, а на самом деле – это сфера, сотканная из паутины, но в ней пульсирует свет, мне пытались что-то объяснить, но все было настолько выше моего понимания, просто мозг взрывался, а карты – не как географические карты в школе, они отображали пределы неведомых мест, древние руины и леса, новые земли, но также и моменты рождения, сексуального пробуждения, смерти, просто дух захватывает.
– Хочешь воды, Тара?
– Я прекрасно себя чувствую.
Андервуд кивнул. Подождал, когда Тара переведет дыхание и успокоится.
– Значит, ничего из того мира не прихватила. Ничего, что можно было бы изучить.
– К сожалению, прихватила. Правда, сомневаюсь, что вам удалось бы это изучить.
– Почему ты так говоришь?
Тара посмотрела в окно:
– Попробуйте глянуть туда, не делая резких движений. Там, за деревом через дорогу, видите человека?
Андервуд чуть повернул голову:
– Да, вижу его. В тени.
– Он пришел за мной сюда. Я изо всех сил стараюсь не замечать его. Если бы вы поговорили с ним, он подтвердил бы мою историю. Засвидетельствовал бы, что я говорю правду. Но вы никогда его не поймаете.
– Он один из них?
– Да.
– Что он делает здесь?
– Я вам говорила: преследует меня. Выслеживает.
– Полиции сообщала?
– Ха!
– И что он хочет?
– Меня.
– Тара, давай просто предположим, что я выйду поговорить с этим человеком. Просто предположим, что я спрошу, что он тут делает. Думаю, он ответит, что ждет автобус. Видишь ли, всего в нескольких ярдах от места, где он сейчас стоит, находится автобусная остановка. Предположим, он скажет, что ждет автобус. А если я назову твое имя и спрошу о тебе и он ответит, что не знает тебя, признаешь, что заблуждаешься и совсем не знаешь его?
– Ну так давайте.
– Это не ответ.
– Признала бы. Так давайте выходите.
– Я вовсе не собираюсь подходить к нему, Тара.
– И не подошли бы. Не смогли.

30

Никто не любит фею, когда ей стукнет сорок.
Эстрадная песенка

Была почти полночь, когда Зои вернулась из «Белой лошади». Она нарушила обещание прийти точно в одиннадцать. Питер предупреждал ее ясно и недвусмысленно. Она должна быть дома к одиннадцати, а это значило не в одиннадцать уйти из «Белой лошади» и не быть в это время в дороге, а находиться дома, переступить порог в момент, когда часы покажут одиннадцать. Причем часы на камине в гостиной, а не чьи-то, не наручные, в телефоне, песочные, солнечные или любые другие, хронометры или инструменты для измерения времени, здесь или в известной вселенной любого вида.
А она явилась почти на пятьдесят минут позже.
Ричи сказал Женевьеве, которая передала это Питеру, что «Белая лошадь» – мерзкий наркопритон. Но Зои объяснила, что заведение закрыли и открыли снова с другими управляющими и что там проводятся молодежные вечера без алкоголя, за чем строго следит обученная охрана.
Питер воспринял ее слова скептически. Если нет ни наркоты, ни алкоголя, зачем тогда уважающие себя подростки там собираются? С таким же успехом они могли бы пойти в церковь, заметил он.
– Ради музыки, – возразила Зои. – Музыку послушать.
– Ну конечно! – съязвил Питер.
Поднятая бровь Женевьевы не позволила ему дальше распространяться на эту тему, да он и не нуждался в напоминании, что за веселой музыкой в церковь не ходят.
В конце концов он взял в оборот дружка Зои.
– Слушай, Майкл, – сказал он, похлопывая парнишку по груди. – Ты должен привести ее домой точно в одиннадцать. Ты. Если не приводишь ее домой к одиннадцати, ответственность будет лежать на тебе и претензии я буду предъявлять тебе. А я мужик серьезный. И ты больше не увидишь ее. Дошло?
Парнишка покраснел всеми своими прыщами. Закашлялся и выдавил:
– Дошло.
Питер протянул громадную ручищу для пожатия. Майкл глянул на протянутую лапищу, прежде чем вложить в нее свою узкую белую нежную ладонь.
– Когда заключаешь уговор с человеком, смотри ему в глаза, Майкл. В глаза.
– Хорошо, – сказал Майкл, посмотрев Питеру в глаза и быстро отведя взгляд, но тут же посмотрел снова.
– Отстань от него! – не выдержала Женевьева.
– Пап! – закричала Зои.
– Да успокойтесь вы. Мы с Майклом заключили уговор, так, Майкл?
– Так.
И Питер был уверен, что уговор будет соблюден. Но все же было десять минут до полуночи, и смириться не получалось. Питер и Жен тянули, обсуждая, что бы им сказать, как бы все уладить. Питер признавал, что он страшно зол, но не знал, на кого злиться больше – на Зои или на Майкла. Жен не хотела, чтобы он принимал это слишком близко к сердцу. Каждый отец встречается с подобной проблемой. Он сам, будучи подростком, бóльшую часть времени гонялся за хорошенькими девчонками и не нуждался в указках нормального взрослого мужчины; с другой стороны, он не хотел выставлять себя дураком и закутывать дочь в чадру или паранджу.
Зои была красавица, стройная, с волосами цвета воронова крыла и глазами как у лани, и он испытывал облегчение оттого, что ее не тянуло, как многих ровесниц, рядиться под голливудскую шлюху. Он был убежден, что к шестнадцати годам дамбу все равно прорвет. Просто он чувствовал моральную обязанность укреплять дамбу до последнего. Дожидаясь дочь, они с Жен сидели за бутылкой красного вина, и, когда ключ Зои повернулся в замке входной двери, Питеру остро захотелось подкинуть в промоину лопату песка.
Он встал.
– Спокойней, – предупредила Жен.
– Выходить из себя не собираюсь, – ответил Питер.
Кто-то вкатился в дверь. Это был Майкл с поднятыми руками, словно сдаваясь. Питер глянул ему через плечо и увидел Зои.
Парень смотрел на него круглыми глазами.
– Позвольте объяснить… – начал он.
– Стой, где стоишь! – рыкнул Питер.
– Да, но я хочу…
Питер выставил громадную ладонь, как регулировщик:
– Стоп!
– Дело в том, что…
– С меня хватит. Не хочу никаких оправданий: мол, собака сожрала готовое домашнее задание. Не хочу слышать о дорожных пробках. Ничего не хочу. Хочу только, чтобы на часах было одиннадцать.
– Собака сожрала домашнее задание? – Майкл почесал свои дреды.
– Дай ему шанс, – сказала Жен.
– Пап! – подала голос Зои.
– Ладно-ладно. С тобой я разберусь через минуту. Но сперва ты, Майкл. Уговор есть уговор, так?
– Пап, выслушай его и перестань выставлять себя дураком!
– Осторожней!
– Дело в тете Таре!
– Что?
– Тетя Тара. Она была в «Белой лошади». Вдрызг пьяная, пап!
– Что?
– Это то, что Майкл пытается тебе сказать. Мы бы уже давно были дома. Если бы не тетя Тара.
Питер взглянул на Майкла.
– Это правда, – подтвердил Майкл.
Все вышло наружу. Где-то в середине вечера Зои заметила тетю Тару – та плясала так, будто к ней прикоснулись оголенным высоковольтным кабелем, дергаясь как безумная, откровенно пьяная.
– Но ты сказала, что это молодежный вечер! – усомнился Питер.
– Да, молодежный, – вмешался Майкл.
– Пьянющая, пап.
– Но ты говорила, что там не бывает алкоголя!
– У нее была пластиковая бутылка как будто с водой, а на самом деле с водкой. Так они проносят бухло.
– Они?
– Всякий, кто хочет нажраться. Не смотри так на меня, я терпеть не могу водку.
– Я тоже, – поспешил вставить Майкл. – Во всяком случае не очень.
– Я увидела ее и подумала: ну ты даешь, тетя Тара, – сказала Зои, – и поглядывала за ней, а она вешалась на всех парней и целовалась, знаешь, взасос, совала язык глубоко в горло, как ящерица за сочной мухой, и я говорю Майклу: черт, это Тара, моя тетя, а она разошлась, танцуя как-то непонятно, да, Майкл, прыгая вверх-вниз…
– Пого, – пояснил Майкл, – как на ходулях.
– Точно, пого, отпадный танец, но так, словно ей сунули в задницу петарду, причем не притворялась, пап, и отхлебывала что там у нее было в пластиковой бутылке, а все эти дурачки вокруг нее распалились, и я подумала, что добром это не кончится. Чуть не позвонила тебе.
– А надо было.
– Ну, не позвонила. А тут она стала светить сиськами и все такое…
– Стоп-стоп-стоп, – сказал Питер. – Это правда?
Майкл кивнул.
– Уже была половина одиннадцатого, и я говорю: пошли, надо идти, потому что твой отец… потому что вы сказали… и тут вокруг нее заварилась буча, подскочили вышибалы, и, пока они разбирались с теми парнями, трое других парней насели на нее…
– Насели? – ужаснулась Женевьева.
– Да, – сказала Зои, – насели, и, думаю, они пытались стянуть с нее одежду, так что я говорю Майклу…
– Она говорит мне: надо помочь ей, а я думаю: нет, спасибо, если полезу, мне башку оторвут, но тут Зои бросилась на них. Пришлось и мне за ней, – Майкл повернулся к Питеру, – вроде как на подмогу, а Зои показала свои приемчики дзюдо, ух! И один парень грохнулся на спину, к другому применила удушающий захват, а третий как на нее замахнется, тогда я прыгнул на него, но тут охранник схватил меня за гребаные дреды, извините, миссис Мартин, за волосы, а Тара только орет: что, черт возьми, происходит, нельзя уже девушке развлечься, что ли? – и я даже не думаю, что она узнала Зои, настолько была пьяна, вот так мы и опоздали на автобус.
– Ладно, – сказал Питер.
– Ладно, – повторила Зои.
– Но я постарался, чтобы мы успели на следующий. Который немного опоздал. Извините.
– Ладно, – сказал Питер.
– Так что, все нормально? – спросил Майкл.
– Да. Нормально. Хорошо. Хорошо.
– Спасибо, что доставил Зои в целости и сохранности, Майкл, – вмешалась Женевьева. – Подвезти тебя до дому?
– Мои родители не слишком волнуются, если я малость припозднюсь.
– Правильно делают.
– Я не говорю, что вы слишком уж волновались, – поправился Майкл. – Или кто-нибудь.
– Все в порядке, – буркнул Питер.
– Что вы собираетесь делать с Тарой? – поинтересовалась Зои.
– Тебя это не касается, – ответил Питер.
– Ну ладно, – сказала Женевьева, вставая и хлопая в ладоши. – Хорошо провели время, ребята?

– Ложись спать! – позвала Женевьева.
– Не могу уснуть.
– Я даже слышу, как у тебя мозги скрипят.
– Как я могу перестать думать?
Женевьева села в постели и включила ночник. Мягкий янтарный свет пронизывал ее волосы. Она положила ладонь ему на грудь.
– Чем тут поможешь?
– Какого черта ее туда понесло?
– Она явно думает, что еще подросток.
– Много ли девчонок дуют водку из горла и показывают сиськи?
– Ну, одна-две.
– Тебе когда-нибудь хотелось снова стать такой молодой?
– Что, и вот так вести себя? – спросила Женевьева.
– Да.
– Нет, не хотелось. Я такой ерундой не занималась и в молодости, и сейчас не мечтаю о таком, если ты это имеешь в виду. А ты?
Он немного подумал, сказал:
– Единственное, что есть хорошего в шестнадцатилетнем возрасте, – это эрекция.
– Хочешь поговорить с Тарой о ее поведении?
– Не знаю. Я плачу этому чокнутому мозгоправу, чтобы он с ней говорил. Или мне так думалось. А толк есть? Он просто разговаривает с ней, ставка почасовая. Сколько длится беседа? Час. Когда он скажет, что достаточно разговоров?
– Когда у Тары наступит прорыв, наверно.
– Прорыв. Откуда и куда?
– Я гашу свет. Спи давай.
Она протянула руку и щелкнула выключателем.
– Тара, Тара, Тара, – промычал Питер. – Где тебя черти носят?

Тара в этот момент входила в свой старый дом. Споткнулась во тьме о порог, выронила ключи, которых ей никогда не давали, когда она жила здесь двадцать лет назад. Наклонилась поднять их и стукнулась головой о приоткрытую дверь, отступила назад и наткнулась на горку, стоявшую у подножия лестницы. Стекло и их лучший фарфор в горке зазвенели. Тара удержалась на ногах и придержала дрожавшую горку.
Постояла в темноте, переводя дух. Было около часа ночи, и она боялась разбудить родителей. Но из кухни пробивался неяркий свет.
– Все в порядке, я не сплю, – послышался голос матери.
Тара слегка покачнулась, отерла рукой лицо и шагнула из коридора в кухню. Войдя, направилась прямиком к раковине, налила стакан воды и выпила залпом. Затем тяжело опустилась на стул у кухонного стола.
– Хоть и старалась потише, – сказала Мэри, – у тебя это плохо вышло.
– Извини.
– Решила вот дождаться тебя.
– Это было ни к чему. – Тара тихонько рыгнула.
– Ты пьяна.
– Выпила самую-самую-самую чуточку. Честное слово.
Мэри встала. На рабочем столе стояла тарелка, прикрытая другой тарелкой. Она сняла верхнюю:
– Вот, возьми, я приготовила тебе сэндвич.
Тара с благодарностью взяла его.
– Не могу привыкнуть ложиться спать, пока ты не придешь. Твой отец говорит, я должна оставить тебя в покое, мол, пусть делает что хочет. Хотя он не обрадовался бы, увидев тебя в таком состоянии.
Тара, чавкая, уписывала сэндвич.
– Я уже не ребенок, мама.
– Неужели? – резко сказала Мэри. – Кто же ты тогда?
Тара перестала жевать. Положила недоеденный сэндвич на тарелку. Встала, слегка покачиваясь:
– Я иду спать. Покойной ночи.
Мэри смотрела, как дочь, шатаясь, бредет по коридору, слушала, как та поднимается по лестнице. Прошел еще час, прежде чем она тоже отправилась в постель.

31

Глубинный смысл, кроющийся в сказках, сказал мне в детстве больше, чем смысл любой правды, которой учила жизнь.
Иоганн Шиллер

Ричи проснулся оттого, что кто-то звонил и барабанил в дверь. Первой мыслью было: полиция. Потом он вспомнил, что у него нет никаких неприятностей с полицией, если, конечно, не считать недавнего случая пьяного вождения. Хотя, насколько он знал, по таким нарушениям полиция не заявляется чуть свет.
Для Ричи «чуть свет» значило раньше одиннадцати.
В дверь продолжали молотить. Он спустил ноги с кровати и протер глаза, прежде чем нащупать сперва сигарету, потом зажигалку, потом очки. Только после этого натянул трусы и подошел к окну. Глянул и увидел Тару. Та одной рукой держала велосипед, а свободной барабанила в дверь. Какое-то чутье заставило ее поднять взгляд. Слабое утреннее солнце блеснуло в ее темных очках.
Ричи открыл окно:
– Подожди, я сейчас.
Он прошаркал обратно, сунул в рот дымящуюся сигарету и пошарил в карманах джинсов, ища ключи. Вернулся к окну и бросил ключи Таре. Они упали рядом с ней на каменную плиту.
– Поставь чайник. Я сейчас спущусь.
К тому времени, как Ричи ополоснулся в душе, оделся и спустился в гостиную, Тара приготовила для них чай. Услышав его шаги на лестнице, она разлила чай по чашкам.
– Где моя кружка? – спросил он. – Это не моя кружка.
– Что?
– Хочу мою любимую кружку.
– Какого хрена, Ричи, когда ты превратился в занудливого старика? «Хочу мою любимую кружку», – передразнила она его.
– Когда? Когда ты пропала, вот когда. Я – старик.
– Нет, ты не старик.
– Не нет, а да.
– Нет.
– Да.
– Нет.
– Это просто смешно. Мы могли бы препираться так часами.
Тара скривила гримасу.
– Ладно, давай чай. Который час?
– Половина десятого. Ричи, мне так трудно! Так трудно!
– Что? – Ричи закурил новую сигарету.
– Я говорю правду. Говорю правду, и никто мне не верит. Ни собственная мать, ни отец. Ни Питер. Ни ты. Ни тот чокнутый, к которому я должна ходить.
– Вивиан, – фыркнул Ричи.
– Да, Вивиан. Думаешь, это забавно?
– Ну да. Одно имечко чего стоит. Я каждый раз не могу удержаться от смеха. Не знаю почему. Правда не знаю. У меня есть другой знакомый Вивиан, и его имя не вызывает у меня такого смеха. Странно. Закуришь?
– Нет. Рада, что ты находишь это забавным. В любом случае этот тип пытается убедить меня, что все это мне привиделось, а я стараюсь ему не мешать. Честное слово. Может, он и прав. Просто, ну, когда знаешь, что это было, а каждый пытается убедить тебя, что на самом деле не было, начинаешь верить им: не потому, что это правда, но потому, что так проще. Это легкий выход из положения.
– Ладно.
– Как же, ладно. Тебе-то откуда знать.
Ричи подумал о том дне, когда его доставили в полицию и потребовали признаться в убийстве Тары.
– Да уж знаю. Поверь мне.
Тара сняла очки и пристально посмотрела на него. Потом снова надела их.
– Без них никак не можешь? Хотя бы в помещении?
– С тех пор как я вернулась, свет плохо действует на мои глаза. Когда я без очков, в глаза как будто песок насыпали.
– Как от недосыпа? Обычно это называется недосыпом. А сон как бы вымывает песок из глаз.
– Он так и говорил.
– Кто?
– Тот, кто вывел меня оттуда. Он говорил – про нас тут, в этом мире, – что мы все спим.
– Ты о том твоем дружке-фейри?
– Они не такие, как ты думаешь, Ричи.
– Как я думаю?
– Не знаю. Крохотные человечки с кружевными крылышками и в шляпах из желудевой чашечки. Они вовсе не такие, Ричи. Они жутко опасные.
– Ну ладно.
– Никогда не связывайся с ними. Даже ненароком. Никогда.
– Ладно.
– Еще раз скажешь «ладно», убью. В этом доме есть какая-нибудь еда?
Ричи кивнул на хлебницу. Она принялась делать тосты и варить яйца, заново поставила чайник. Потом вдруг сказала:
– Ричи, у тебя мыши на кухне.
– Знаю. У них гнездо за холодильником.
– У тебя тут свалка. Сплошная антисанитария.
– А тебе какое дело?
– Хочу переехать к тебе.
Ричи помотал головой, быстро. Не в знак отказа, нет. Просто сделал непроизвольное движение, как если бы в ухо залетел комар. Теперь была его очередь снимать очки. Он протер их о край футболки, водрузил обратно на нос и уставился на Тару.
– Так ты не против?
– Что это ты удумала?
– Не могу больше оставаться с мамой и папой. Это сводит меня с ума. Они тайком следят за всем, что я делаю. Как чищу зубы. Как причесываюсь. Как ем. Подозреваю, что даже заходят ночью ко мне и смотрят, как я сплю. Особо не говорят. Просто наблюдают. Я чувствую себя бомбой, готовой взорваться. К тому же Питер собирается звонить тебе.
– Для чего?
– Рассказать о моих вечерних развлечениях.
В этот самый момент зачирикал мобильник Ричи. Он поднял его. Экранчик сообщал, что звонит Питер.
– Ты просто телепатка.
Ричи поднес телефон к уху. Отвернулся к окну.
– Не говори, что я здесь.
– Все в порядке, Пит? Что? Она сейчас у меня. Да.
Ричи слушал. Иногда хмыкал. Наконец выключил телефон и положил его в карман. Взглянул на Тару.
– Я ходила в «Белую лошадь».
– Ну, молодец. В пивняк для тинейджеров. Похоже, хорошо повеселилась.
– Просто хотелось побыть среди ровесников, Ричи.
– Ровесников?
– Да!
– Тогда зачем хочешь переехать ко мне? Я старый пердун.
– Ты не прав.
– Прав. Меня не тянет в «Белую лошадь», надираться и потом блевать. Прыгать в «яме», уткнувшись носом в чью-то вонючую подмышку. И не тянет целый вечер твердить кому-то, что они дерьмо, поскольку не любят ту же музыку, что и я, и чуть ли не драться из-за этого. Знаешь что? Я не хочу быть молодым. Мне, черт возьми, понравилось быть старпером. Да! Я лучше суну свой член в кухонный блендер, чем снова становиться тинейджером. Если ты это хочешь, Тара, если хочешь позориться в «Белой лошади», ты пришла не к тому парню. У меня есть мой виски, моя сигарета, кружка для чая и мои теплые домашние туфли.
– Я должна уйти из того дома, Ричи.
– Это не поможет, дорогая.
Ричи повалился на диван и закурил новую сигарету. Какое-то время они сидели молча.
– Ты говорил, я хорошо крутила тебе косяки.
– Ты увидишь, что даже это изменилось. Теперь в основном курят сканк. Мерзость, причем термоядерная, потом только и можешь, что таращиться с отвалившейся челюстью и пускать слюни, словно тебе сделали лоботомию.
– Я по-прежнему умею хорошо растирать спину.
Ричи вздохнул:
– Тебе придется принять меня таким, какой я есть.
– Наведу здесь чистоту.
– Как хочешь. Не жди, что я буду помогать.
– Мышам придется уйти.
– Поставлю мышеловки.
– А вот этого не надо! – Тара встала. Спор разрешился. Она переезжала к Ричи, и она знала это. – Сколько времени? Ладно. У тебя есть палочки?
– Палочки?
– Ароматические палочки.
– Может, вон там, в ящике буфета.
Тара порылась в ящике. Нашла несколько старых сломанных сандаловых палочек и расставила их полукругом в кухне, воткнув куда было можно. Ричи стоял в дверях, озадаченно глядя на ее манипуляции.
– Какого хрена ты делаешь?
– Ш-ш-ш. Нужно дождаться полудня. Когда я начну, не произноси ни слова. Открой переднюю и заднюю двери и оставь их открытыми. И тебе понадобится гитара.
– Что? Я не пою мышам.
– Акустическая. Возьми ноту ми, когда попрошу.
– Ты чокнулась.
Она показала ему язык.
– Все готово. Бери гитару.
– Да у меня их десять.
– Десять? Кому нужны десять? Возьми акустическую, чтобы красиво звучало ми.
Ричи, бормоча, вышел, но сделал, как было ему сказано. Вернулся с «Тейлором 91 спешиал эдишн», желая похвастать инструментом, чего никогда не позволял себе во времена, когда они с Тарой были вместе. Он постарался сделать вид, что просто дурачится, на самом же деле был заинтригован. К его возвращению Тара зажгла палочки, и некоторые из них уже курились ароматным дымком.
Она снова сказала, чтобы он раскрыл двери, а затем коротко велела устроиться на диване и держать рот на замке. Сказала, чтобы он по ее сигналу взял нижнее ми и потом брал эту ноту каждую четвертую долю такта.
– Думаешь, они купятся?
– Заткнись и делай, как я сказала.
Тара уставилась на часы и, как только стрелка подошла к двенадцати, подала ему сигнал, и он ударил по струне. Тара опустилась на корточки, приблизила губы ко дну холодильника и запела. Низко, едва слышно, повторяя фразы, которые он не мог разобрать, но он тем не менее делал как было велено: в указанном ритме трогал струну.
Спустя несколько минут Тара встала, раскачиваясь в такт песне, и пошла по кухне. Потом жестом показала, чтобы он играл громче, и он послушался.
Легкий ветерок гулял по дому, разнося по комнатам ароматный дымок. Тара направилась к задней двери, знаком показав Ричи, чтобы следовал за ней, не прекращая играть. Он повиновался и вышел следом за ней во двор. Продолжая петь, она повела его вокруг дома. Ричи быстро оглянулся: не видит ли их кто из соседей? Он надеялся, что пронесло, и, когда Тара повела его обратно в дом, поспешил за ней. Она закрыла заднюю дверь и жестом показала, чтобы он возвращался на диван. Сама же, по-прежнему напевая, направилась в кухню, где время от времени приседала и наклонялась ко дну холодильника. Так прошло минут пятнадцать, после чего ее пение стало стихать, пока он совсем не перестал ее слышать.
Она выпрямила спину и улыбнулась ему:
– Это все. Можешь прекратить. Они больше не вернутся.
Ричи недоуменно посмотрел на нее. Затем безудержно засмеялся:
– Ха-ха-ха! Это то, что мне всегда в тебе нравилось! Ты всегда делала что-нибудь в этом роде. Что угодно могла учудить!
Она оставалась серьезной:
– Говори что хочешь. Но они больше не вернутся.
– Ладно.
– Ты не знаешь всего на свете, Ричи.
– Да уж наверно.
– Ты не был всюду. Я научилась вещам, о которых ты ничего не знаешь.
– Ладно.
– Можешь не верить, дело твое. Но посмотрим.
– Ладно, – сказал Ричи. – Посмотрим.

32

Едят они вишню, живут как хотят –
Хотел бы я быть феи дитя.

Роберт Грейвс

Ты не имеешь представления. Ты даже не начал видеть. У тебя есть глаза, однако ты ходишь во тьме. У тебя есть уши, но они заполнены шумом. Не можешь не отдернуться, когда тебя приласкают. У тебя есть еда и приправы со всех континентов, но ничто не возбуждает у тебя аппетит. Твои губы даже не умеют говорить. Ты кричишь, бормочешь, не находишь слов. Все «ладно» да «ладно».
Мне шестнадцать лет, и всего за шесть месяцев я испытала больше, чем люди впятеро старше меня. Что ты видел, если сидишь дома, заткнув рот бутылкой, а глаза воткнув в телевизор? Сиди дома. Пей. Жри жирное и сладкое. Стриги лужайку. Мне что за забота!
Ты ничего не знаешь. Я многому научилась за время своего отсутствия. Видел фокус с мышами? Это называется «заговаривать». Любой способен на это. Любой дурак. Все, что нужно, – это дать мышам понять, что они здесь нежеланны, и они уйдут. Не нужно шинковать их в ловушках или травить ядом.
У тех людей, знаешь, нет к нам ненависти. Они нас жалеют. Говорят, что мы грубы, жестоки и властны. Я там научилась по-новому ездить на лошади. Не нужно ни седла, ни узды. Не к чему рвать чувствительные губы лошади, чтобы направить ее туда, куда хочешь.
А что до игр со Временем, Ричи, ты даже в своих фантазиях не бывал там, где бывала я. И поверь, когда я побывала там, когда пламя раскрыло мне глаза, только любовь могла вернуть меня к тебе, и я вернулась ради тебя.
Вот некоторые вещи, которым я научилась. (Если бы ты видел свои глаза! Знаю, ты не веришь ни одному моему слову. Но это не важно.) Я могу парить в воздухе, пусть всего несколько секунд. Я докажу тебе, когда буду готова, не раньше. Могу становиться почти невидимой. Могу – сильной, как слон. И еще многим вещам я не успела научиться. Я видела, как кое-кто из тех людей проходил сквозь стены. Правда! Но некоторым другим вещам научилась, легкомысленным вещам. Если захочу, могу довести мужчину до оргазма, просто глядя на него. Помнишь женщину на кухонном столе, о которой я тебе рассказывала? Ту дикую распутницу? Ее звали Экко. Она показала мне, как это делается. Это легко. До смешного легко.
Но есть вещи намного важнее. Как впервые начать видеть. Существуют незримые силы, Ричи. Можно натренироваться видеть их. Существуют звуки, недоступные обычному слуху, и можно натренироваться различать их. Но вы тут губите свои способности, обжираясь, пьянствуя и дурманя себе голову всякой дрянью.
Нет, это не прекратится. И когда ты однажды начнешь слышать и видеть, ты не сможешь остановиться. Именно это я делала в «Белой лошади», если хочешь знать. Делала то, что мы обычно делали, когда ходили туда с тобой. Я хотела оглушить себя выпивкой и шумом – и посмотреть, смогу ли остановиться. Но это действует только короткое время. Скоро приходишь в себя. На мгновение закрываешь глаза. Открываешь – все как прежде.
Иногда я думаю, что мы снимся себе, то есть все это – сон. Когда мы спим, то получаем возможность увидеть, какова жизнь в реальности. Так-то! Наша повседневная жизнь – это просто краткий сон о том, каково это на сто процентов бодрствовать. И я не говорю, что мне это нравится.
Йероу не мог постоянно быть со мной. Он должен был работать. Они выращивают пищу для себя. Они исключительно фрукторианцы. Питаются только фруктами, орехами и зерном и ничего не варят и не жарят. И вот, когда Йероу уходил, появлялся Силки, тот красавец с озера, и увивался за мной.
Он был довольно привлекателен. Больше того, это он научил меня заговаривать мышей. Но я держала его на расстоянии. Поначалу Йероу не беспокоило, что Силки слоняется поблизости: он сказал, что если меня влечет к Силки, то мне и решать, и никому другому. Он заверил, что ни Силки, ни кто другой не могут принудить меня к близости. У них не принято так обращаться с женщинами.
Но потом в один прекрасный день ко мне пришла Экко, та, которая трахалась на кухонном столе, дикая распутница, и сказала, что Силки сохнет по мне. Она попросила уважить ее и отдаться ему.
– Пожалуйста, – сказала она. – Это уже начинает всем действовать на нервы.
– Что? Ты хочешь, чтобы я переспала с ним просто потому, что у него огорченный вид?
Она ужасно разозлилась:
– Посмотри, как он отощал! Ты же видишь, как ему худо! Он почти ничего не ест, все страдает. Просто ляг с ним на песочке на полчаса. Что за вечная проблема с такими, как ты?
Я ответила, что «такие как я» не имеют обыкновения ложиться со всяким Силки, который хочет этого. Ответила, что «такие как я» имеют обыкновение хранить себя для того, кто нам очень дорог.
– Слыхала об этом, – раздраженно сказала она, – это просто нелепо. Нелепо и смешно. И совершенно противоестественно, поэтому неудивительно, что такие, как ты, страшно все портят. – Затем она принялась орать на меня: – Это сказывается и на нас, не ясно, что ли? Мы живем общиной! Так что это не только твое дело!
Я ответила, что мне плевать на других, я не собираюсь становиться шлюхой, только чтобы угодить ей. Она в ярости убежала, и я решила, что на этом все и кончится. Однако я ошибалась.
Я старалась ни с кем не общаться, когда Йероу не было поблизости. Вокруг было столько удивительного и незнакомого. Я гуляла в лесу вокруг озера, дивясь растениям, не виденным мною прежде. Красочным грибам, росшим меж корней деревьев; я имею в виду голубые поганки и красные мухоморы; там было много невероятных растений.
Я увидела цветок поразительной красоты: крупный, размером с футбольный мяч, шар из крохотных розовых и белых соцветий, будто светящихся изнутри. Я сидела, глядя на него, настолько поглощенная зрелищем, что не слышала шагов за спиной. Затем поняла, что рядом со мной уселся Силки.
– Нравится?
– О да.
– Мы называем их шарна, что-то вроде «группового сознания» на вашем языке. Смотри.
Он наклонился к цветку и тихонько сунул палец внутрь. Я тут же поняла, что это вовсе не цветок, а скопление тысяч жучков, которые тут же разлетелись, потревоженные. Каждый жучок был как крохотное пятнышко розового или желтого света. Они взлетели облачком. Я ахнула.
– Смотри, – снова сказал он.
Несколько мгновений они неистово трепетали крылышками, а потом все облачко жучков стало возвращаться на прежнее место. Спустя несколько минут они образовали тот же самый «цветок», что прежде.
– Они общаются друг с дружкой, – сказал Силки. – Черпают силу в коллективном разуме роя.
– Так они насекомые или цветок?
– И то и другое!
– Как красиво. Никогда не видела ничего подобного.
– Да. Это то, что мы делаем, когда занимаемся групповым сексом. То же самое.
– Ради бога! – воскликнула я и вскочила. – Загубил такой чудесный момент!
Вид у него был обиженный; он смотрел на меня, и замешательство исказило его красивые черты. Рассерженная, я пошла прочь и даже не оглянулась, следует ли он за мной.
События достигли критической точки на следующий день, когда Силки подошел ко мне и объявил, что хочет открыть свое настоящее имя. Я не понимала, чем это чревато, но позже узнала, что вся община была потрясена этим предложением. Когда я рассказала Йероу о намерении Силки, он побледнел. Спросил меня, хочу ли я этого. Я спросила: да что изменится, если Силки скажет мне свое настоящее имя?
Понимаешь, их настоящие имена – это вовсе не имена. Это звуки, тайные звуки, которые, будучи произнесены, возбуждают вечные вибрации между двумя людьми. Открыть свое тайное имя – все равно что вручить кому-то обручальное кольцо. Назвать его равносильно клятве в верности.
– Изменится то, – ответил Йероу, – что теперь я буду вынужден сразиться с ним.
Я была потрясена, но мне нечего было сказать. Что бы я ни сказала, ничего бы не изменилось. Йероу вышел и бросил Силки вызов по всей форме, и вызов был по всей форме принят. Я, естественно, была в ужасе, но Йероу, по виду, не слишком беспокоился. Больше того, казалось, он с нетерпением ждал того, что должно было произойти. Я умоляла его остановиться, не допустить непоправимого, но безрезультатно. Я пошла к Силки и сказала ему, что это необходимо прекратить, но тот лишь печально улыбнулся мне. Даже Экко не смогла помочь. Сказала, что я положила этому начало самим своим появлением у них и теперь мужчины положат этому конец. Я просила ее сказать им, что они ведут себя как дураки, что ни один из них мне не нужен и, как только смогу уйти от них, тут же уйду.
Она рассмеялась мне в лицо:
– Скажи им это сама.
В общине царило великое возбуждение. Люди, которых я прежде никогда не видела, валом валили из своих жилищ вокруг озера на песчаный берег, неся с собой еду и питье, подстилки, чтобы рассесться, – словно в праздничный день. Они оживленно болтали и заключали пари на исход схватки, пока у края воды пеньковой веревкой огораживали ринг. Мне сказали, что схватка состоится в сумерки.
Я отказалась смотреть. Вернулась в дом. Но до меня доносился смех и возбужденная болтовня. Я выглянула в окно: в песок у края воды были воткнуты пылающие головни. Я закрыла глаза и заткнула уши, но все это было слишком. Не выдержав, я снова пошла на берег с намерением как-то это прекратить. Небо изменилось: стало багровым, а озеро – черно-синим, как тернослив. Отблески огня плясали на спокойной глади воды, и, спускаясь к берегу, я прошла мимо пары, которая открыто предавалась сексу возле дерева. Женщина вцепилась в ствол, а мужчина входил в нее сзади. Другая пара совокуплялась в высокой траве. Без всякого стыда. Извращенцы трахались открыто, явно возбужденные предстоящим событием.
В воздухе пахло похотью и кровью.
На берегу я с трудом смогла пробиться сквозь толпу и только тогда увидела, что происходит. Йероу и Силки, нагие, стояли, упершись руками в бедра, и пожирали друг друга глазами. Оскаливший зубы Силки был выше своего противника, но Йероу намного мощней сложен и самоуверенно улыбался. Я думала, что они будут драться на кулаках, но в круг вошел человек с двумя ужасными клинками, похожими на мачете, и воткнул их в песок в центре круга. Прежде чем я поняла, что происходит, раздался звук рога и толпа завопила: бойцы ринулись к клинкам и добежали почти одновременно.
Йероу, подбежав секундой позже, бросился ногами вперед в подкате, взметнув песок, и сбил Силки наземь. Он вскочил первым и, подняв ногу, рубанул пяткой, как топором, по лицу Силки. Я услышала отвратительный хруст – в мгновение нос Силки превратился в кровавое месиво. Толпа восторженно взвыла.
Йероу схватил клинок и обрушил его на лежащего Силки, но более молодой противник увернулся, с поразительной ловкостью сделал кувырок назад, приземлился на ноги и вот уже стоял, пригнувшись, в ожидании нападения. Йероу находился между ним и вторым клинком. Силки сделал выпад, но выпад ложный, и Йероу ошибся, пытаясь покончить с соперником одним ударом мачете. Клинок рассек лишь воздух, и Йероу потерял равновесие. Удар кулака в ухо заставил его пошатнуться, толпа снова взвыла, на сей раз в поддержку Силки, и в тот же миг он схватил второе мачете.
В толпе я заметила Экко. Глаза ее мерцали, желтые, как у кошки. От возбуждения и жара факелов она была вся в поту, крупные капли блестели на ее коже, как янтарные бусины. Я принялась умолять ее остановить схватку.
– Остановить? – сказала она, оскалив зубы в жуткой усмешке. – Это невозможно остановить. Один из них должен умереть.
– Умереть?
Она махнула рукой, чтобы я не мешала ей наслаждаться зрелищем схватки, и принялась кричать, подбадривая сражающихся мужчин, а отблески пламени вновь вспыхнули в ее желтых глазах. Жадно наблюдающая за боем красивая женщина, которую делала уродливой жажда крови.
Силки ударил Йероу ногой в голову, Йероу в ответ махнул мачете. Силки едва уклонился: четверть дюйма – и лезвие выпустило бы ему кишки; воспользовавшись промашкой, он схватил Йероу за запястье и с силой крутанул. Йероу с разворота ударил Силки локтем в окровавленное лицо, но тому чудом удалось не выпустить захваченную кисть. Теперь они сцепились в смертельном объятии, у каждого мачете в свободной руке, но нет возможности им ударить. Тут Силки резко присел, и я поняла, что Йероу погиб.
Неожиданно выскользнув из объятий Йероу, Силки припал к земле и сразу распрямился, тем же движением описав мачете вспарывающий полукруг. Йероу почувствовал, что его живот взрезан, и зашатался, зная, что все кончено. Мгновение они стояли, глядя в глаза друг другу. Затем Силки рубанул Йероу по горлу, и тот рухнул на песок.
Никакого рева восторга. Толпа молчала и смотрела. Я вопила и пыталась пробиться, но передо мной была стена спин. Когда я все же пробилась к Йероу, двое мужчин уже куда-то волокли его за ноги. Песок впитывал его кровь. Я видела широкую отверстую рану в его животе. Вопила, требуя пустить меня к нему, слезы жгли мои щеки, но меня гнали прочь. Так меня и не пустили к нему. Никто не обращал на меня никакого внимания. Это было подло и жестоко.
Потом Экко оттащила меня.
– Не мешай им делать свое дело! – кричала она. – Ты не понимаешь наших обычаев. Все кончено.
– Нет, не понимаю! – вопила я на нее. – Как ты могла допустить такое? Для вас это как спорт. Все вы психи. Психи и извращенцы.
– А ты еще очень молода. И теперь тебя будет опекать Силки.
Я помчалась назад к дому с намерением немедленно покинуть это место. Но я знала: идти мне некуда. Вбежав в дом, я бросилась на постель, рыдая и дрожа в потрясении от того, чему была свидетельницей. Немного придя в себя, я выглянула в окно. Возле озера разожгли огромный погребальный костер и водружали на него тело. Я завыла так громко, что люди на берегу обернулись и посмотрели на дом. Вскоре кто-то вошел в дверь. Но я сквозь слезы не могла разглядеть, кто это. Даже фигуру в целом – лишь фрагменты легкого одеяния, приближающиеся ко мне, но потом стало ясно, что это Экко. Она заговорила со мной, напевно произнося непонятные слова, вытянула два худых пальца, прикрыла мне веки, и я только помню, что потеряла сознание.
Я проснулась утром от птичьего пения и солнца, льющегося сквозь пыльные окна; мягкие лучи высвечивали паутину на стенах. Я сознавала, что должна бежать. Должна предпринять еще одну попытку.
Я хотела, чтобы это безумие кончилось. Хотела домой. Хотела к тебе, Ричи. К маме и папе.
Я вышла из дома. На песке лежали храпящие, нагие тела. Словно наутро после карнавала или оргии, а не ритуального убийства. Я вывела из конюшни белую лошадь и накинула на нее попону. Мне было безразлично, как долго продлится мой путь. Дорога домой должна была существовать, и на сей раз я не брошу попытки.
Но пейзаж изменился. Тропинок, которые я помнила, больше не существовало. Холмы и долины как будто заново сформировались. И хотя сердце мое болело и я не могла избавиться от страшного видения убийства Йероу, свет потряс меня своей невыносимой красотой.
Солнце стояло высоко и, хочется сказать, было золотым, но оно было не золотым, а цвета светлой патоки. Трава, хочется сказать, зеленая, но она была не зеленая, а бирюзовая, цвета воды в глубоком бассейне. Скалы – желтые, как львиная шкура, и в них мерцали кристаллы кварца. Небо, хочется сказать, синее, но на самом деле оно было сиреневым. Все краски – свежие, чистые. Я едва удерживалась от того, чтобы не спрыгнуть с лошади, не окунуть руки в эти краски и не посмотреть, окрасятся ли мои пальцы.
Мир словно переродился, и, хотя я отметала от себя такую мысль, было ощущение, будто происшедшее как-то связано с убийством Йероу. Я ехала наобум по низинам и холмам, не зная, где искать дорогу, которая выведет домой. Я просто знала, что буду искать ее, пока не найду, даже если придется искать двадцать лет.
Я останавливалась только для того, чтобы дать белой лошади напиться или попастись. В первую ночь устроилась под кустом, вторую проспала в расщелине между гранитными валунами. Когда проснулась утром, на моей щеке была крупная слеза. Маленькая ящерка вылезла из щели и прыгнула мне на грудь. Я затаила дыхание, но мне вовсе не было противно. Она взбежала мне на щеку и стала пить слезу, и я знала, она пытается меня утешить. Не могу сказать почему, но я это знала. Потом она перестала пить, пошлепала через бровь и ткнулась крохотным мокрым носиком мне в переносицу. Она щекотала меня, но приятно, и я чувствовала, что щекотка проникает в самый мой мозг, и услышала, как ящерка говорит: «Не тревожься». Потом она юркнула обратно в щель, из которой появилась.
Мир начал открываться мне. Я знала точно, куда направиться, чтобы раздобыть еду. Находила озерца с чистой водой, годной для питья, грибы размером с кулак и ягоды, крупные, как яблоки. Нужно было только внимательно смотреть.
Однажды днем я остановилась, чтобы напоить лошадь, и, когда села, прислонившись спиной к скале, появился шмель и принялся, жужжа, кружить над моей головой. Я осторожно взяла его за крылышко. Он не возражал. Стал увеличиваться в размере, пока не вырос настолько, что я смогла сесть ему на спину. Мы полетели, и летели низко над землей. Я дала шмелю знать, что ищу: переход, путь домой. Но мы так ничего и не нашли, и после нескольких часов полета на шмеле я слезла с него, а он снова стал маленьким и улетел.
Ты скажешь, мне это пригрезилось, конечно скажешь. Но я не так уверена.
На третий вечер я увидела, что встает луна, и устроила ночевку на вершине холма, на плоском камне, подобном таинственному алтарю и покрытом искрящимся зеленым мхом, в это время в небе чуть к востоку и к западу от меня встретились солнце и луна, лишь на краткий миг, и я почувствовала, что все будет хорошо.
Я укуталась в лошадиную попону и уснула, и во сне ящерка отвела меня к чистому озерцу, на дне которого лежали камни. Ящерка сказала, что каждый камень – это сон, и если я подниму камень, то увижу этот сон, так что я подняла камень и увидела сон о тебе, Ричи! Но ты был старше, такой, как ты сейчас. И во сне, вообрази, я научила тебя нескольким новым аккордам. Затем я подняла другие камни и увидела еще сны, а когда проснулась, кто-то сидел со мной рядом на мшистом ложе.
– Ты готова сейчас вернуться?
Я прищурилась. Человек сидел в тени, и солнце вставало у него за спиной.
– Йероу! Ты!
Я вскочила и обняла его.
– Конечно я! А ты думала кто?
– Но ты умер!
– Умер? Нет-нет, чтобы убить одного из нас, нужно что-то более серьезное. Но у меня остался чудесный сувенир на память. – Он поднял полу рубашки и показал отвратительный шрам на животе; рана зажила. – Скажу тебе, это первый раз, когда я позволил молодому Силки взять верх. Должно быть, старею.
– Но я видела, как твое тело сжигали на погребальном костре! – сказала я, вновь обняв его.
– Нет, слава богу! Это был не я, то была форма. Ты знаешь, что от тебя несет, как от той старой кобылы?
Я не поняла, но мне было все равно. Йероу был жив. Я была так рада видеть его, что заплакала.
– Так, значит, я тебе был небезразличен?
– Ну конечно!
– Тогда почему ты сбежала?
– Я думала, ты умер! Просто я хочу домой.
Он грустно посмотрел на меня:
– Знаю. Мне понадобилось много времени, чтобы найти тебя, Тара.
– Но я ушла лишь три дня назад!
Он покачал головой:
– Нет-нет. Ты сбежала несколько месяцев назад. Уже близко то время, когда ты вернешься к своему народу.
Он рассказал, что осталось всего семь дней до того момента, как переход откроется и я смогу вернуться домой. Я пришла в восторг – и его грусть уже было не назвать легкой. Он предупредил, что мне будет непросто, когда вернусь домой, и жизнь уже не будет прежней. Конечно, я не обратила внимания на его предупреждения; я не могла понять, что он имеет в виду. Да и как я могла? А потом он сказал мне прямо, что любит меня и хочет знать, есть ли у него надежда на ответное чувство. Пришлось мягко разочаровать его, и он спросил, будет ли хоть какая надежда, если он пойдет со мной в мой мир. Я ответила, что не могу представить себе этого. Он отвернулся и, прищурясь, посмотрел на солнце, вид у него был смирившийся.
Я позволила ему отвезти меня обратно на озеро, в его дом, где и провела следующие семь дней, предвкушая возвращение. Чтобы время шло быстрей, я училась всему, чему только могла. Странно, что между Йероу и Силки как будто больше не было вражды и Силки оставил меня в покое, краснел и уходил, когда я появлялась рядом.
Накануне моего возвращения домой Йероу встал на колени и умолял меня остаться с ним. Плакал и обнимал мои ноги. Затем, поняв, что я не собираюсь менять своего решения, он рассердился. Потребовал сказать, чтó у меня осталось такое важное, ради чего стремлюсь вернуться. Я призналась, что важное – это ты, Ричи.
– Уничтожу, – сказал он. – Я его уничтожу.
Ричи, думаю, теперь ты знаешь, кто напал на тебя тогда ночью.
Но ничто не могло остановить меня. Все держались холодно со мной из-за того, что я их покидала. Экко и еще двое или трое, с которыми я как-то сблизилась, – даже они не пытались меня отговорить. Наконец, когда день настал, Йероу исполнил обещание, доставил меня к переходу и честно вернул всем вам.

33

Зажженная свеча непременно порождает тени.
Урсула Ле Гуин

Сейчас я еще более убежден, что Т. М. сочиняет, так сказать, по ходу рассказа, а не вспоминает то, что насочиняла в прошлый раз. Вот подтверждение тому. Сегодня у меня в кабинете она выглянула в окно и увидела человека на автобусной остановке. И умело вплела эту случайную фигуру в свою историю.
Т. М., безусловно, предрасположена к нервному возбуждению. Ее повествование о картах и глобусах было безудержно спекулятивным, и она преднамеренно разыгрывает комплекс Кассандры, желая, чтобы ей не поверили. Я вернул ее – со всей мягкостью – к действительности, спросив, нет ли у нее какого-нибудь сувенира или физического объекта, вынесенного из альтернативного мира. В первый раз с нашей вступительной беседы она включила в свою конфабуляцию материальный объект из непосредственной ситуации, выглянув в окно и предложив мне допросить того беднягу на автобусной остановке. Эта тягостная эволюция изменила мой взгляд на то, что я первоначально рассматривал как случай ограниченной конфабуляции. Похоже, это переходит в типичный случай паранойи.
Я сказал «тягостная», потому что паранойя обесценит любую мою попытку интерпретировать рассказ пациентки, который, как я надеялся, изложен полностью. Моя работа заключается в том, чтобы попытаться объяснить проблемную историю, изложенную пациентом, и найти предпочтительную альтернативную версию событий, которая его удовлетворит. Если это действительно паранойя, то история будет каждый раз оборачиваться для меня новой проблемой, разрушающей любую позитивную версию событий. Тогда истории не будет «конца».
Кроме того, могу с уверенностью сказать, что рассказ Т. М. пронизан мощным отрицанием сексуальности в целом. Распущенная красотка, вызывавшая отвращение у Т. М., теперь получила имя: Экко (как произнесла его мне по буквам Т. М.), то есть, конечно, Эхо, причем эхо самой Т. М. Иначе говоря, женщина, совокупляющаяся между делом, беспорядочно и без гендерного различия, хоть на кухонном столе, хоть на берегу озера, – это явно сама Т. М.
Экко безудержна в своем вожделении, явно наслаждаясь сексуальным вниманием со стороны других членов общины. Объективизируя таким образом собственную чувственность, Т. М. может «включить» моральное осуждение того самого поведения, что заставило ее покинуть дом, и тем самым избегнуть ответственности. Подобным же образом Экко возбуждает идея схватки: возбуждает до похоти. Поиск Т. М. мужчины, который пошел бы за нее в бой и защитил ее, получает в Экко логическое выражение, но вновь Т. М., осуждая поведение Экко, успешно уклоняется от моральной вины.
Все внешние признаки подтверждают эту ее моральную установку. Отчаянно цепляясь за образ вечной юности, фактически она может скрыто или безотчетно (но опять же чрезмерно) волноваться тем, как выглядит. Это форма пассивного эксгибиционизма, провоцирующего внимание к себе. Брат Т. М. сообщил, что ее видели «в городе» и что вела там она себя «неподобающе». И в то же время, говорит он, она чересчур болезненно воспринимает критику или неодобрение. Все это, конечно, может указывать на выраженное гистрионное расстройство личности, но осложненное необходимостью сублимировать сексуальность, дабы снискать одобрение общества, которое придерживается нравственных норм.
Важно: эта история со стоматологической картой требует прояснения. В настоящий момент все, что у нас имеется, – это неподтвержденные и субъективные наблюдения дантиста.

34

Нет сомненья, придется нам сидеть весь чертов вечер, слушая всякий бред о фейри.
Уильям Хини

Джек открыл почту на своем компьютере и обнаружил письмо от миссис Ларвуд. Оно было написано как школьное сочинение.

Дорогой Джек, 
благодарю тебя за то, что ты был невероятно любезен и помог мне с компьютером. Как ты можешь представить, все это очень сложно для пожилого человека, но с твоей помощью я добилась успеха. Причина, по которой я пишу тебе, не та, что ты единственный в моей адресной книге. Это касается твоей тети Тары. Я бы очень хотела пригласить ее к себе на чашку чая. Конечно, она может быть слишком занята, чтобы прийти и поболтать с какой-то скучной старухой вроде меня, но я все же надеюсь, ты передашь ей мое приглашение. В то же время я надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии и тебе удается время от времени выходить погулять. По крайней мере, кажется, стало немного теплее, и, надеюсь, ты пользуешься тем, что погода улучшилась. 
Искренне твоя, Элен Ларвуд 

Джек еще раз перечитал письмо. Он собирался показать миссис Ларвуд, как пишутся мейлы.
И напечатал ответ:

Привет, это Джек. Нет проблем я скажу ей. Кстати мейлы пишутся коротко. Не к чему распространяться о погоде, если действительно не обсуждаете погоду. Можете сказать, привет можешь попросить Тару зайти на чай. Этого достаточно. Я не против чтобы вы писали длинные мейлы если хотите но вы наверно не хотите. 

Он нажал «отправить» и сморщил нос.
Потом открыл ящик стола и достал объявление с портретом кота миссис Ларвуд. Он еще не придумал, как найти коту замену. Отложив объявление, он принялся искать в интернете адреса местных приютов для кошек.

Ричи испытывал сильные приступы мигрени. Они усилились после нападения на него. Он сходил к врачу, и тот настолько обеспокоился его состоянием, что отправил его в госпиталь на компьютерную томографию.
Он прибыл в госпиталь, где его попросили переодеться в больничную рубашку. Дали успокоительное и ввели йодсодержащее контрастное вещество, от которого у него кровь прилила к лицу и остался металлический привкус во рту.
Его попросили ровно лечь на скользящий стол, который вдвигался в белую круглую камеру томографа.
– Научная фантастика, – пошутил Ричи.
Рентгенолог тонко улыбнулся и попросил его задерживать дыхание в моменты, когда делаются рентгеновские снимки. Каждый поворот сканера занимал около секунды, пока он делал снимок тонкого слоя мозга.
Врачу-консультанту, который беседовал с Ричи, он сказал, что мигрени начались всего за пару дней до Рождества. Нет, прежде у него такого не случалось. Да, боль появлялась ежедневно, иногда несколько раз на дню.
Ему сказали, что результаты сообщат в ближайшие дни, и спросили, может ли кто-нибудь отвезти его домой. Он сказал, что отвезти его некому. Ему порекомендовали не садиться за руль самому из-за успокоительного.
– Порядок! Я вас понял, – ответил Ричи.
Он вышел на улицу, дошел до больничной стоянки, сел в свою машину и поехал домой. Дорога шла мимо дома Мартинов, и он решил заглянуть к ним.

– Ну и вид у тебя! – сказала Мэри, поздоровавшись с ним в дверях. – Входи.
– Тара дома?
– Я вскипячу чайник. Ты что, подрался?
Ни Мэри, ни Делл ничего не знали ни о нападении на Ричи, ни о давешнем полицейском протоколе за вождение в нетрезвом виде. Существовал негласный уговор не сообщать плохие новости людям их возраста, будто, подобно детям до шестнадцати, они не в состоянии правильно на них реагировать. Глядя, как Мэри суетится на кухне, Ричи подумал, что двадцати лет молчания словно и не было.
– Хочешь сэндвич?
– Нет, спасибо, миссис Мартин. Тара дома?
– Она в ванной. Делла нет. Он будет переживать, что не встретился с тобой. Ты всегда клал в чай три кусочка сахара, верно?
– И до сих пор столько кладу, миссис Мартин. До сих пор.
– Мне нетрудно сделать сэндвич с сыром.
Ричи знал по временам двадцатилетней давности, что Мэри не отстанет.
– Хорошо, спасибо.
Он сидел в гостиной на светло-коричневом кожаном диване, глядя на велюровые шторы и нарядные настенные светильники, стараясь сообразить, что здесь изменилось, а что осталось с прежних времен. Подростком он много времени провел в этом доме, дожидаясь Тару, смотря телевизор, обедая с Мартинами, иногда спал: ему стелили на кушетке, на которую он перемещался с коричневого дивана. Здесь был его второй дом. Сверху доносился голос Мэри, сообщавшей Таре, что пришел Ричи.
Мэри вернулась с сэндвичем и чаем, фарфоровая чашка дребезжала на блюдце. С годами руки у Мэри стали трястись сильней.
– А где старая радиола? Выбросили?
У них стоял большой проигрыватель в виде шкафчика, на котором он и Тара проигрывали его виниловые альбомы. Теперь такие проигрыватели вышли из моды вместе с самими шкафчиками с раздвижными дверцами, скрывавшими внутри аппаратуру и радиоприемник с прозрачной шкалой, на которой высвечивались частоты и экзотические названия вроде Хилверсюма, Гельвеции, Люксембурга и Телефункена.
– Давным-давно.
– Я бы от такой радиолы не отказался. Теперь это коллекционная вещь.
– Поздно. Делл порубил ее. – Она кивнула на синяки на его лице. – Что это у тебя?
– Кто-то напал недавно вечером. Прыгнул из-за дерева.
– Кто?
– Не имею представления.
– Забрали что-нибудь?
– Нет.
Мэри пристально посмотрела на него:
– Такое творится, что не хочется выходить из дому. Не знаю, куда катится мир.
Ричи отхлебнул из чашки.
– Она что-нибудь тебе говорила? – спросила Мэри.
– Что?
– Когда вы вдвоем гуляли недавно вечером. Мне интересно, рассказывала ли она тебе что-нибудь. Что-нибудь еще, кроме тех древних баек, которыми кормит нас.
– А что она рассказывает, например?
– Даже не желаю повторять. Глупые древние байки, и все. – Мэри встала, прикрыла дверь и села обратно. – Я не против рассказать тебе, Ричи. Меня уже с души воротит оттого, что она тут торчит, хотя она только несколько дней как вернулась. Часами лежит в ванне. А недавно вернулась ночью пьяная как сапожник. И единственное объяснение в ответ – эти древние байки. Хочется влепить ей затрещину и сказать, чтобы собирала манатки, но Делл слышать об этом не желает. Мы ходим вокруг нее на цыпочках. – Мэри резким жестом смахнула слезу обиды. – Это несправедливо, Ричи.
– Не расстраивайтесь так.
– А ты сам!
– Что я?
– Вот, приходишь. А как мы обошлись с тобой!
– Ну ладно, не важно.
– Я потеряла тебя, как потеряла ее, да?
– Не надо так переживать, Мэри.
Они сидели молча, пока Мэри не успокоилась. Спросила:
– Как ты на все это смотришь?
Ричи поставил чашку с блюдцем на ковер и подался вперед.
– Думаю, она очень ранимая.
– Ранимая!
Дверь открылась, и перед ними предстала Тара – ранимая, розовая, сияющая чистотой, с улыбкой косящаяся на Ричи. Она удивленно подняла брови, и он моментально понял, что, позови она его взобраться на гору, переплыть реку или броситься с ней со скалы, он последует за ней.
– Ричи, – спросила она, – отвезешь меня к Питеру?
– Конечно.
– Но ты еще не завтракала! – запротестовала Мэри.
– Не приставай.
– Ест одни фрукты, – пожаловалась ему Мэри, поморщившись. – Фрукты да орехи. К чему это все приведет?
– Не знаю, миссис Мартин.
– Я возьму куртку, – сказала Тара.
Мэри грозно взглянула на Ричи. Он поднял чашку и блюдце с ковра, но Мэри забрала их у него и быстро унесла на кухню, предоставив Ричи возможность выйти в коридор и спросить Тару, предупредила ли та родителей, что переезжает к нему.
– Еще нет.
– О чем вы там шепчетесь? – спросила Мэри, подслушивавшая их.
– А, да так, – ответила Тара. – Я собиралась дождаться папу и потом сказать. В общем, я хочу переехать к Ричи.
Ошеломленная Мэри только охнула.
– Всего на несколько дней. Посмотреть, что из этого выйдет. Да, Ричи?
– Конечно.
– И что я скажу твоему отцу?
– Я сама скажу, позволишь?
– Как знаешь. Меня уже ничего не удивляет. Вообще ничего.
– Послушай, мам, я не ухожу из дома. Просто хочу, чтобы тебе и папе было немного свободней. Я же вижу, что стесняю вас.
Мэри повернулась к ней спиной:
– Поступай как знаешь, девочка. Ты всегда так делала.
Тара оставила дверь открытой, жестом показывая Ричи, чтобы поторапливался.
– Я буду заходить к вам, миссис Мартин, – сказал Ричи.
– Хорошо! – крикнула Мэри дрогнувшим голосом. Потом подумала, что так не годится, и, бросившись назад, чмокнула Ричи в щеку.
Ричи посмотрел на нее. Мэри пыталась улыбнуться, но ее глаза были как черные провалы, в которых бушевала буря ужаса и горя.

– Мне жаль твою маму, – сказал Ричи, когда они отъехали от дома.
Прямо перед ними вставало бледное солнце, и Тара надела темные очки.
– Когда мне было шестнадцать, мне не терпелось уйти, так и теперь. Это не мамина вина. Природа не терпит двух женщин под одной крышей.
– Но ты же вольна уйти, если хочешь.
– Конечно.
– То есть это не как в шестнадцать лет, правда?
Она повернулась к нему. Он оторвался от дороги впереди и увидел, что она внимательно изучает его, стараясь понять, что он имел в виду.
– Да это я так, просто, – быстро сказал он. – А зачем тебе нужно к Питу?
– Я получила какое-то непонятное сообщение от Джека. Что-то о соседке.

Когда Ричи и Тара подъехали к «Старой кузнице», Питер уже отправился к клиенту. Женевьева и дети были дома. Зои открыла им дверь. Странно посмотрела на свою тетю Тару, которая ласково улыбнулась в ответ.
– Джек дома? – спросила Тара без церемоний.
Женевьева сидела на нижней ступеньке лестницы, вычесывая одну из собак пластмассовым гребнем. Не отрываясь от своего занятия, она ответила:
– Он наверху, сидит за компьютером.
Тара обошла Женевьеву и бросилась наверх. Встревоженная Женевьева обернулась ей вслед. Слышно было, как дверь спальни Джека раскрылась и плотно закрылась. Женевьева вопросительно взглянула на Ричи. Рядом с ней стояла Зои, позади Эмбер и Джози. Все смотрели на Ричи, ожидая объяснений – почему Тара так себя ведет и зачем она помчалась к Джеку.
– Где твоя гитара? – спросил Ричи у Зои.
Та пошла за гитарой.
Он шагнул в гостиную, сел на диван и похлопал по обивке рядом. Зои подошла и опустилась на диван. Ричи взял аккорд, затем второй. Эмбер и Джози потянулись в комнату вслед за сестрой, но остались стоять, внимательно глядя на Ричи, словно он сейчас покажет фокус. У Джози глаза были широко раскрыты.
– Кстати, о фейри, – сказал Ричи. – Женевьева, твои девочки выглядят так, словно только что выпали из желудевой чашечки.
– Да какие они эльфы! – крикнула Женевьева снизу. – Натуральные гоблины.
– У нашей собаки блохи, – проговорила Джози.
– Это название песни? – спросил Ричи. – Хочешь, чтобы я ее спел?

35

Пук Ледден – так в центральных графствах Англии называли озорного фейри, который заставлял человека плутать в лесу.
Кэтрин Бриггс. Словарь фейри

Миссис Ларвуд услышала негромкий, почти робкий, стук в дверь. Она отодвинула засовы, сбросила цепочки и сразу поняла, кто перед ней. С улыбкой пригласила Тару войти, повела в глубину дома и предложила сесть к столу. На столе гордо возвышался компьютер, монитор мерцал разноцветной картинкой скринсейвера.
– Вы идете в ногу со временем, – сказала Тара.
– Все Джек. Он и подключил, и показал, как это работает. Можете снять куртку.
– Он милый мальчишка.
– Да. Чаю?
– Нет, спасибо.
Миссис Ларвуд залила чайник и поставила на газовую плиту, будто не слышала отказа. Сказала из кухни:
– Полагаешь, темные очки нужно носить все время?
– Глаза не в порядке, – ответила Тара.
Скоро миссис Ларвуд вернулась с подносом, на котором были аккуратно расставлены чашки с чаем, кекс, крохотный молочник, сахарница с рафинадом и серебряные щипчики для него. Таре миссис Ларвуд казалась дамой из другой эпохи, каковой она, несомненно, и была.
– Миссис Ларвуд, Джек передал, что вы хотели меня видеть.
– О да. Большое спасибо, что заглянули ко мне.
– Ну что вы, не стоит благодарности.
– Я слышала, вы долго отсутствовали, и хочу поздравить вас с возвращением домой.
– Спасибо.
У Тары возникло странное ощущение, что миссис Ларвуд присматривается к ней, испытывает, старается заглянуть в душу.
– Джек сказал, вы были в Аутвудсе в день, когда пропали.
– Правильно.
– Мне не нравится это место.
– Правда? А я очень люблю там бывать.
– После того, что с вами там произошло?
Тара поставила чашку и внимательно посмотрела на миссис Ларвуд:
– Но вам неизвестно, что произошло там со мной?
– Совершенно верно. Неизвестно. Я надеялась, что вы мне расскажете.
– Это очень долгая история, и, право, у меня нет сил рассказывать ее снова. Я уже многим ее рассказывала, и нет сил повторять в очередной раз.
– Могу вас понять.
– Вы когда-нибудь рассказывали снова и снова одну и ту же историю столько раз, что стирались какие-то подробности, от которых зависит достоверность рассказа? Скоро вы начинаете даже сами сомневаться, и все оттого, что рассказывали ее слишком часто.
– Понимаю. Не желаете кекса? Джеку он очень нравится.

Когда Тара ушла к миссис Ларвуд, Джек решил приступить к исполнению своего плана. Тара ворвалась к нему в спальню с требованием объяснить, зачем он звонил бабушке с дедушкой и сказал, что миссис Ларвуд хочет встретиться с Тарой. Он открыл все, что знал – не так уж много, – но покраснел, упоминая о коте миссис Ларвуд и что печатал для нее объявления. Что-то в том, как Тара посмотрела на него, заставило его заподозрить, что Тара знает истинную подоплеку его истории. Он не мог сказать, каким образом она узнала и почему ему так показалось. Когда она сняла темные очки, чтобы посмотреть на него, а затем села, скрестив ноги…
Он просто почувствовал холодок, только и всего.
От его тети Тары веяло жутью.
Было и кое-что еще, что его очень напрягло. А именно: когда Тара вошла к нему, ее близость вызвала у него эрекцию. Не то чтобы эрекция была для него в диковинку, – вообще-то, такое происходило с ним чуть ли не постоянно. Но она ведь его тетя, а ничья тетя никогда так не действовала на него. Это было неестественно.
После ее ухода он не мог удержаться от вздоха глубокого облегчения. Он вновь сосредоточился на компьютере и стал искать местные кошачьи приюты. Он уже записывал адрес, когда дверь широко распахнулась. Он мгновенно вышел из поисковика.
Это была Джози.
– Что ты делаешь?
Она висела на дверной ручке, крутясь на одной ноге, и улыбалась ему. По крайней мере Джек предположил, что она улыбается. Иногда улыбка Джози больше походила на прорези в хеллоуиновской тыкве.
– Не входи ко мне, не постучавшись! – заорал на нее Джек. – Поняла?
– Ты не должен кричать на меня. Все про тебя расскажу.
Джек встал и выглянул в окно. Отец уже наказывал его за то, что он кричал на сестер, и, выглядывая в окно, он лишь тянул время, стараясь придумать наказание или месть для маленькой сестренки. Но тут он что-то заметил в дальнем углу сада.
Сначала он подумал, что это тряпка, застрявшая в заборе из проволочной сетки. Она слегка трепыхалась на ветру. Рыжего цвета и слишком далеко, чтобы толком разглядеть. Но у Джека возникло плохое предчувствие.
– Что там? – спросила Джози, входя в комнату и становясь рядом с ним у окна.
– Ничего.
– Что ты там увидел? Можно мне посмотреть?
Он оттолкнул ее от окна:
– Ничего там нет.
– Почему мне нельзя посмотреть?
Джек схватил ее за руку и посмотрел в глаза:
– Хочешь, сделаю тебе крапивку?
Джози округлила глаза:
– Нет!
– Тогда помни, как тебе повезло, что у тебя брат, который не делает крапивку . Очень повезло, правда?
– Да.
– Да. Никаких крапивок. Как тебе повезло, что у тебя такой брат.
– Да.
– А сейчас я дам тебе микроскоп поиграть.
– Ты мне его уже давал.
– Заткнись и играй с ним. Не то крапивка. Или что-нибудь вроде этого.
Он вздохнул и вышел, оставив в комнате озадаченную Джози, захлопнул дверь у нее перед носом и помчался вниз.
– Ты куда? – спросила Женевьева.
– На улицу.
Этим вопросом и таким же ответом мать и сын перебрасывались, как мячом, так часто, что ни один из них уже не слышал самих слов, но, похоже, это упражнение удовлетворяло обе стороны. Джек влез в ботинки и, стараясь не выглядеть как спешащий подросток, пошел по садовой дорожке, то и дело озираясь через плечо.
Рыжий флажок раскачивался на ограде в конце сада. Когда он подошел ближе, худшие его страхи подтвердились.
– Чертчертчертчертчертчерт!
Рыже-красный флаг на заборе был вовсе не тряпкой, а высохшим, разодранным трупом рыжего кота, застрявшим в ячейке ограды. Он только наполовину был протащен сквозь сетку там, где она была порвана наверху. Из разодранной шкурки торчали кошачьи кости.
Джек точно знал, что случилось. Лиса – та самая, которую он думал подстрелить, с чего начались все его беды, – выкопала дохлого кота и попыталась уволочь. Дотащила его до дыры в ограде, но тот застрял в острой, перекрученной и сломанной проволоке. И лиса бросила его на произвол природы. Оставила всем на обозрение.
– Чертчертчертчертчертчерт, – продолжал чертыхаться Джек, клацая зубами.
Он шагнул ближе, чтобы высвободить трупик, но к горлу подступила тошнота. Трупик смердел, и сквозь сухую шерсть виднелся череп. Глаза выедены. Джек подавил рвотный позыв.
Он побежал обратно к сараю в пристройке и нашел пару отцовских садовых перчаток. Вернувшись к трупику, попытался, вытянув руку в перчатке, высвободить его. Стараясь не смотреть на него, он схватил мертвого кота за шкирку. В перчатке остался клок рыжей шерсти. Он раскрыл пальцы, ветер подхватил шерсть и унес.
Скрипя зубами, подавляя тошноту, Джек заставил себя схватить трупик обеими руками. Тот не поддавался. Джек снова потянул. И наконец сорвал его с сетки. Послышался треск, и в руках Джека осталась бóльшая часть трупика. Остальное по-прежнему торчало в заборе. Он вернулся и освободил остатки.
Он был весь в поту. Его тошнило. Бросив части кота на землю, пошел к сараю и вернулся с пластиковым пакетом. Сунул туда останки, собрал клочья шерсти и затянул ручки пакета. Вместе с котом в пакет попало слишком много воздуха, и пакет раздулся, как воздушный шар.
– А что ты делаешь?
Это была Джози. Она вышла за ним на улицу. Он не имел представления, как давно она за ним наблюдала.
– Ничего.
– Что у тебя в пакете?
– Ничего.
– А почему он не пустой?
– Что?
– Если в пакете ничего нет, это будет пустой пакет. А у тебя полный.
– Нет, не полный.
– Нет да.
– Там крыса, которую я подстрелил из воздушного ружья.
– Нет, не крыса. Можно посмотреть?
Джек отстранил ее и зашагал по дорожке со своим раздувшимся пакетом, намереваясь незаметно прошмыгнуть под окном кухни. Сзади раздался всегдашний протестующий визг маленького поросенка. Все расскажу! Но ему было не до того.
Мать была на кухне, и он увидел, как она подняла глаза, когда он торопился мимо, низко опустив пакет и отвернувшись. Вот окно и дверь остались позади. Высокая задняя калитка была на засове, но, кажется, пронесло.
– Джек!
Мать звала его обратно.
Он остановился на всем ходу:
– Что?
– Куда направляешься?
– Да просто так.
Женевьева высунула голову из кухонной двери и улыбнулась ему:
– Погоди, не торопись. У меня есть письмо – отправь, пожалуйста.
Джек ничего не ответил. Женевьева посмотрела на него, затем пристально на вздувшийся пакет.
– Сейчас принесу. Погоди секунду.
Мать исчезла в доме, и Джек воспользовался моментом, чтобы перебросить пакет через высокую калитку. Тот с глухим стуком приземлился на другой стороне.
Женевьева вышла с письмом.
– Ты в порядке, Джек? – спросила она, вручая ему конверт.
– Да, все отлично.
– М-м-м-м-м, – протянула Женевьева.
– Я пошел.
– Ладно, иди.
Джек чуть приоткрыл калитку, чтобы мать не увидела пакет с кошачьими останками. Протиснулся в щель и затворил за собой дверцу. А по ту сторону калитки, глядя на пакет, валявшийся на подъездной дорожке, стояли Тара и миссис Ларвуд.

36

Настало Рождество, день рождения всех оборотней, врата солнцестояния открылись настежь: так пускай все они уйдут на ту сторону.
Анджела Картер

– Расскажите, что произошло, – попросил Вивиан Андервуд Тару. – Расскажите, что произошло, когда вы вернулись.
Они сидели в его кабинете, в уже привычных креслах у окна. День клонился к вечеру, и рассеянные лучи зимнего солнца, опускавшегося за старыми раскидистыми кедрами на соседнем участке, касались тонких черт Тары, высвечивали невидимый светлый пушок на ее щеке. Она щурилась, погружаясь в воспоминания, и даже сквозь темные стекла очков Андервуд различал улыбчивые морщинки вокруг ее глаз.
– Йероу был страшно расстроен. Обижен. Непременно хотел знать, что такого осталось у меня дома, чего он не мог мне дать. Сказал, что я должна составить список. Он не мог понять, как кто-то захочет поменять царство света, красоты и знания на то, что он назвал мутной областью теней. Имея в виду наш мир. Оглядываясь вокруг, я тоже порой этого не понимаю.
Когда я сказала, что там у меня осталась семья, он ответил, что его семья – вся община; я сказала, что собираюсь там получать образование, а он возразил: чему я могу научиться более ценному, чем те знания, которые я за короткое время получила, будучи с ним? А когда я призналась, что там у меня остался друг, он помрачнел.
Он захотел узнать имя моего друга. Я рассказала ему о Ричи. Рассказала, что плохо обошлась с ним и жалею об этом и мне его не хватает. Он спросил, люблю ли я Ричи, и я ответила: думаю, что люблю. Он сказал: «Я уничтожу этого Ричи. Уничтожу. Разрушу его мозг, опутаю паутиной, окутаю туманом, испарениями стоячих вод и гнилых болот; разрушу шипами льда и пиявками огня; стрелами зловонного ветра и черными снами скорпионов; сажей труб и известью из печей для обжига». Все эти слова сыпались из его рта, как живые твари. Я была потрясена. И заставила его прекратить такие речи.
Но он стал другим. Угрюмым, суровым, почти не разговаривал со мной. Он был скован своим обещанием вернуть меня, но теперь меня же и ненавидел за это обещание. Мы скакали на белой лошади, он сидел позади меня, но теперь не обнимал и я не чувствовала его рук.
Скакали мы недолго, и вскоре по изменившемуся свету я поняла, что переход остался позади. Великолепный ясный свет, к которому я постепенно привыкла, сменился колючим, смазанным. Вместо ослепительного, но рассеянного – резкий, язвящий. И похолодало. Ветер резал, как нож. Но пейзаж стал знакомым, и я поняла, что снова нахожусь в Чарнвуде, милом Чарнвудском лесу, где-то, где сливаются три реки, а вдали различался Аутвудс.
И время года изменилось. Пришла зима. Я попросила его ссадить меня, но он упрямо твердил, что доставит меня туда, где нашел; я не хотела в Аутвудс, а хотела прямо домой, но он не слушал. Вообще был немногословен. Я дрожала от холода, и, пока мы ехали, в воздухе закружились снежинки.
Он отвез меня в Аутвудс, к той самой скале, возле которой так густо росли колокольчики. Но сейчас там не было колокольчиков и не пели птицы. Папоротник засох, деревья стояли голые, а тропа была сплошная грязь. Я спрыгнула с лошади и повернулась к нему, желая что-то сказать ему, но он развернул лошадь.
«Почему? – сказала я ему. – Ты должен ответить на один вопрос! Почему ты выбрал меня?»
Он покачал головой, словно не веря, что я не знаю ответа.
«Тара, потому что ты была королевой мая».
С этими словами он ударил пятками в бока лошади и поскакал прочь. Я осталась одна, как тогда, когда он меня нашел.
Первым моим порывом было бежать, и я побежала. Ринулась к дороге, спотыкаясь, скользя на черных палых листьях, – домой, домой!
За короткое время моего отсутствия кто-то построил там автостоянку с общественными туалетами и информационными стендами. Я возмутилась. Мне даже стало не по себе. На стоянке находились две машины, и их форма мне не понравилась. Какие-то они были непривычные. От скульптур у входа – деревянных фигур – меня просто затошнило. Я все время щурилась от света, вызывавшего неприятное ощущение в глазах, и все мои чувства были напряжены; я знала, что все изменилось, но еще не успела понять насколько. В смысле, даже машины были другие. Вид у них стал другой. Я поняла, случилось что-то нехорошее.
Снег продолжал идти, и я дрожала от холода. Я заметила человека с собакой, возвращавшегося к своей машине. Выступила из-за деревьев и попросила подвезти. Откровенно проигнорировав меня, он сел в машину и уехал. Как будто вовсе меня не видел. Словно я была призраком, пытающимся общаться с людьми в ином измерении. Я замерзла, устала, была ошеломлена его грубостью, слезы выступили у меня на глазах.
Вскоре появилась супружеская пара, явные туристы. У нее была повязка на глазу, как у пиратки. Она задержалась, проходя мимо, и спросила, все ли у меня в порядке. Я ответила, что меня бросили здесь и мне нужно домой. Пара переглянулась, и женщина предложила подвезти меня. Я увидела свое отражение в стекле дверцы и вдруг поняла, как, должно быть, выгляжу: не очень чистой, одежда полгода не стирана.
В машине женщина постаралась помочь мне успокоиться, разговорив меня. Она спросила, готова ли я к встрече Рождества. Я кивала, но не могла понять, какое еще Рождество, когда, по моим расчетам – а я отсутствовала ровно шесть месяцев, с мая, – сейчас должен быть октябрь. Она спросила, куда меня отвезти, и я назвала ей адрес дома. Но когда мы проезжали Энсти, я увидела, что все не так, как было. Машины были другими, автобусы другими. Повсюду невиданные прежде электронные вывески. Дороги изменились. Вид магазинов изменился, и некоторые старые нарядные фасады обзавелись огромными зеркальными витринами. Даже телефонные будки стали другими – куда только подевались старые красные, такие удобные и уютные? Все это были частности, мелкие частности, но важные для меня, возвращающейся домой, – и что-то здесь было не так.
Меня охватила паника, дыхание стало частым и неглубоким. Женщина на пассажирском сиденье обернулась и посмотрела на меня единственным здоровым глазом. Спросила, как я себя чувствую. Я ответила, что хорошо. Даже это показалось мне зловещим, словно она участвовала в некой дурной шутке.
Когда машина приближалась к концу моей улицы, я попросила высадить меня, не доезжая до дому. Я очень нервничала. Во-первых, предчувствовала ужасный прием, но вдобавок не могла уложить в голове все происшедшие вокруг перемены. Заправка закрылась, от нее остался лишь драный навес, исписанный уродливыми граффити, и ветер гнал по бетону газетный лист. На месте газетного киоска теперь был тату-салон. Новостройки выросли как грибы после ночного дождя, и камера видеонаблюдения, наклоненная под углом, следила за улицей.
Даже вход в наш дом изменился. Кто-то пристроил крытое крыльцо из пластика и стекла, чтобы скрыть старую голубую дверь. И когда я смотрела на нее, из белой пластиковой двери вышел пожилой человек. С лысиной и пучками белых волос за ушами. Он открыл дверцу машины и забрался внутрь, и выглядел он потрепанным жизнью. Стало ясно, что это папа. Мой папа, и он состарился.
Я поняла, что плачу. Я кусала кулак. И ничего не могла с собой поделать.
Когда он задним ходом отъехал от дому – в новой машине, я ее не узнала, – я повернулась и побежала. Бежала, ничего не видя перед собой, желая спрятаться, скрыть лицо. Я рыдала на бегу, бежала в никуда. Оказалась на перекрестке, где был прежде паб под названием «Старый колокол», теперь он был переименован в «Важного лиса». Но без денег ходу мне туда не было, поэтому я пошла дальше, до публичной библиотеки, куда и зашла, только чтобы погреться и собраться с мыслями.
Но даже тут все изменилось. Появились автоматические двери! Внутри ряды телеэкранов, над которыми горбились люди. Я не представляла, что они все делают. Подумала, что, наверно, смотрят телевизор. За мое отсутствие наступил век интернета.
А потом я засмеялась, так как поняла: я сплю и вижу сон, будто я снова на спине огромного шмеля. Оставалось лишь проснуться, но, чтобы проснуться, необходимо сперва крепко уснуть, и тогда этот странный сон кончится и я проснусь у себя дома, глупой школьницей, которая, заснув среди колокольчиков, увидела этот невероятнейший сон. Я была очень измучена и готова уснуть на месте. В библиотеке была комната отдыха с газетами и журналами, и я села там с газетой в руках, притворилась, что читаю, а сама задремала.
Действительно задремала. Но, проснувшись, оказалось, что я вовсе не дома. Библиотекарша, добрая женщина с ласковыми глазами, разбудила меня, потрепав по плечу, улыбнулась и сказала, что здесь нельзя спать и что они закрываются на рождественские каникулы. Она дала мне листок, где объявлялось, когда библиотека откроется после перерыва. На нем стояла дата и год, понятное дело.
Я, конечно, не поверила своим глазам. Пришлось спросить у библиотекарши, который сейчас год. Она мне не ответила. Вместо этого поинтересовалась, есть ли мне куда идти. Когда я переспросила, который сейчас год, она отошла и вернулась с газетой. В ней был адрес, адрес приюта, где, по ее словам, людям предоставляли еду и кров на время Рождества. Она снова улыбнулась мне и сказала: «Рождество будет холодным».
Она подумала, что я бездомная! Но я не была бездомной, у меня были дом, семья, любящие родители и любимый парень. Я пошла обратно к дому и решила: чем бы это ни кончилось и какая бы ни была обстановка в доме, надо объявиться. Ключа у меня не было, но мы всегда держали запасной ключ под камнем возле двери. Я решила, войду без спроса.
Но камня не было. Не было и ключа, и, даже если бы он был, дверь сменили, а вместе с ней и замок! Я звонила и стучала, но дома никого не было. Тогда я решила переждать в гараже рядом с домом, чтобы согреться. Даже гараж был завален до крыши непривычным хламом, но я ждала, и в конце концов вернулся отец. Я следила из гаража, как отец вышел из машины, а с пассажирского сиденья с трудом выбралась пожилая женщина. Это была моя мать. Волосы у нее стали седые. Можете представить, что я чувствовала, увидев, что мои бедные мама с папой чуть ли не за ночь превратились в немощных седых стариков?
У меня перехватило дыхание. Я хотела броситься к ним, обнять, но не смогла. Слишком была потрясена тем, как они изменились, как ужасно постарели. Вместо этого ждала, прячась в гараже, пока они, шаркая, заходили в дом. Я не решилась предстать перед ними. Не хотела, чтобы они увидели по моим глазам или выражению лица ужас, вызванный их морщинами и белоснежными головами, поэтому затаилась в гараже, не в силах пошевелиться.
Когда стемнело, я тайком выбралась из гаража. Прошла пять миль до Лестера, ничего не видя перед собой от слез, жгущих глаза. Нашла приют, адрес которого дала мне библиотекарша. Меня приняли, не задавая вопросов. Большинство обитателей были жалкие существа – бездомные нищенки, наркоманки или слабоумные, чей рассудок не выдержал столкновения с жизнью. Скорбное место. Я делила вонючую комнату с тремя другими женщинами. Одна безостановочно говорила о своем умершем ребенке; другая сжалась в углу, вскрикивая во сне; третья громко возмущалась тем, что здесь не позволяют никакого спиртного. Зато здесь было тепло. В конце концов я забылась сном.
На другой день был канун Рождества. Нам сказали, что с одиннадцати утра и до трех пополудни нас не должно быть в приюте. Никто не представлял, куда деваться на эти часы. Мне дали старое пальто. Я провела время, бродя по городку, отмечая все невероятные перемены, сколь угодно мелкие. Зашла погреться в центральную библиотеку, и там кто-то показал мне, как на экране компьютера полистать газеты в обратном хронологическом порядке, чем я и занялась, пытаясь осмыслить, что произошло с момента моего отсутствия.
Двадцать лет. Я потеряла двадцать лет. Разумом я больше не могла отрицать происшедшее, но мое сердце не могло этого принять. И до сих пор не может.
И я поняла, что Йероу всюду следует за мной. Я бродила по улицам и чувствовала его за спиной. Иногда он старался быть незаметным, иногда даже не заботился, вижу я его или нет. Он хотел, чтобы я знала: он здесь. В центральной библиотеке он сел на балконе, наблюдая за мной в промежутки между книжными стеллажами.
Вскоре он подошел ко мне. «Видишь? – спросил он. – Ты видишь, каково тут? Понимаешь, что не можешь сюда вернуться?»
Я велела себе не слушать и сосредоточилась на газетных архивах, словно усилием воли могла отказать ему в реальности, отказать в реальности всему происшедшему. В конце концов подошел служитель и спросил меня: «Этот человек пристает к вам?» Йероу насмешливо улыбнулся ему, но ушел без скандала.
Понимаете, я была ошеломлена. Следовало разобраться в том, что со мной произошло, но ничего не получалось. Я снова вышла на улицу и зашагала мимо магазинов, мимо зеркальных витрин, появившихся на главной улице: все украшены к Рождеству и похваляются непривычными товарами, поражающими воображение.
Я вернулась в приют, не потому, что чувствовала себя там уютно, но потому, что не могла вынести правду, не могла вынести встречу с родителями. Я поела, а вечером пришел хор, местный школьный хор. Они пели для нас рождественские гимны, и дети, и взрослые, – пели так красиво и с таким чувством, что я плакала, плакала и плакала, пока слезы не иссякли и не осталась одна жгучая соль, от которой саднило в глазницах.
В ту ночь я лежала без сна, пытаясь сообразить, что мне делать. Потом уснула, и мне снились тяжелые сны; разбудила меня вчерашняя алкоголичка: она пыталась забраться ко мне в постель. Я завопила так отчаянно, что кто-то пришел и увел ее в другую комнату.
Утром, рождественским утром, я решила, что необходимо вернуться домой, чего бы мне это ни стоило, как бы это ни было мучительно. Я призналась одному из волонтеров, что у меня, в конце концов, есть семья и мне лучше быть с ней. Тот был очень добр. Довез меня до дому и ждал, пока я стучала в дверь. Снова пошел снег, крохотные снежинки, и я вспомнила, как папа всегда ставил на белое Рождество, и подумала: интересно, делает ли он эту ставку до сих пор?
Когда папа открыл дверь, он не узнал меня. Затем подошла мама и, увидев меня, упала в обморок.

37

В пятницу, 15 марта, где-то утром, Майкл Клири сходил за священником. Священник прочел мессу в спальне Бриджет у ее постели. По свидетельству Джоанны Берк, вечером того же дня Бриджет одели и перенесли на кухню. Джоанна показала: Ее отец, мой брат, я, покойница и ее муж сели у огня. Они говорили о фейри, и миссис Клири сказала мужу: «Твоя мать водилась с фейри, вот почему ты думаешь, что я вожусь с ними». Он спросил: «Это моя мать рассказала тебе?» Та ответила: «Да; что она провела с ними две ночи».
Краткое изложение судебного протокола (1895)

В общей больнице перед исследованием на томографе, на сей раз платном, Тару взвесили и положили на тот же самый стол того же сканера в форме бублика, на котором несколькими днями ранее лежал Ричи. Тара оказалась там по настоянию Андервуда. Он желал знать, нет ли у нее следа мозговой травмы – недавней или давнишней, – которая могла бы объяснить двадцатилетний пробел в памяти. Андервуд допускал, что, даже если сканирование обнаружит травму, будет трудно объяснить, почему Тарина память прекрасно сохранила то, что происходило до ее исчезновения и после возвращения, но, с другой стороны, говорил он, работа человеческого мозга часто необъяснима, особенно в процессе восстановления.
Мозг, говорил он, может скрыть пережитое за двадцать лет, но это не означает, что его не было.
Зная, что Ричи ждет ее на больничной стоянке, Тара неподвижно лежала на столе; рентгенолог вышел в соседнюю комнату, чтобы включить аппарат. Она была очень обеспокоена состоянием Ричи. По пути в больницу ему пришлось остановить машину, настолько силен был накативший приступ мигрени. Затормозив, он зажмурился, стиснул пальцами виски, а она беспомощно сидела на пассажирском сиденье. Через десять минут боль отступила, и он довез ее до больницы. Она хотела, чтобы он зашел внутрь и посидел в приемной, но Ричи сказал, что лучше он откинет спинку сиденья и спокойно отдохнет в машине. Ну и к тому же в больнице, разумеется, не покуришь.
Когда сканер включился, вернулся в исходное положение и включился еще раз, в ее сознании мелькнули три вещи. Первая – Ричи, вторая – миссис Ларвуд и последняя – шарна, цветок-рой.
Визит Тары к пожилой даме, жившей напротив «Старой кузницы», был какой-то странный. Джек почему-то счел – ну или ее родители так решили с его слов, – что приглашение было настоятельным. Но когда они встретились, вся настоятельность миссис Ларвуд исчерпывалась предложением чая с кексом. Тара заключила, что старушка просто любила совать нос в чужие дела. Возможно, жила где-то по соседству, когда Тара пропала, и всего лишь хотела удовлетворить свое любопытство.
Но все то время, что Тара была у миссис Ларвуд, девушку не отпускало ощущение, что та кружит вокруг нее, внимательно смотрит своими подслеповатыми глазами, ища подтверждение чего-то невысказанного. Удостоверившись, что приглашение не имело под собой реальной цели, Тара откланялась, но пожилая дама поднялась и проводила ее через дорогу до самой «Старой кузницы». Лишь появление Джека, перебросившего пакет через калитку и вышедшего крадучись следом, позволило отвязаться от старушки.
Тара понимала, что сама представляется необычной фигурой – безудержная выдумщица, пациентка психиатра, – но часто думала, что и все вокруг живут в своей хрупкой раковине. Меж тем усилия, которые требовались, чтобы пред лицом подавляющего неверия поддерживать в себе единственной веру, выматывали ее. Куда легче было бы просто сдаться, признать, что все это самообман, позволить воспоминаниям превратиться в призрак, а призраку рассеяться.
И самым невероятным во всем этом казалось то, как легко было бы просто жить обычной жизнью. Готовить еду, есть, мыть посуду, стирать одежду, гладить и надевать и снимать ее, спать в постели, разбирать ее и застилать. Ограничиться прозаическими нуждами повседневности, притупляющими всю остроту чуда, предать прекрасное забвению. И даже сумей она убедить всех, кого затронула эта история, в том, что и вправду была свидетельницей чего-то удивительного, испытала сверхъестественное и чудесное приключение, побывала в ином мире и вернулась, – казалось, что это уже и не важно, что это никогда уже не может быть важно.
Лежа под сканером, безостановочно делавшим снимки, она думала о цветке-рое. Он вновь привиделся ей, и она поняла, что сама – одна из букашек общего цветка. Взметенная ветром того, что с ней случилось, она, как это ни удивительно, на самом деле не слишком далеко отлетела от общины, частью которой была. И пока сканер, жужжа, делал очередной снимок ее мозга, она поняла, что должна вернуться и занять свое место в общем цветке. Другого места для нее не было.

Ричи на автостоянке чувствовал, что мигрень улеглась. За сетчаткой вспыхивали цветные искорки, плавали крохотные радужные спиральки, но боль ушла. Приступы случались нерегулярно и непредсказуемо, но они становились сильней. Он подумал, что, возможно, дело идет к перемене образа жизни. Ни алкоголя. Ни сигарет. Ни чувства юмора. Жизнь под сурдинку.
Если так, решил он, можно и покурить, пока еще не конец. Он открыл дверцу машины, вышел, щелкнул зажигалкой и затянулся. Когда он выпускал дым, то заметил краем глаза, как вроде бы в стороне промелькнула маленькая тень, будто мышка прошмыгнула под холодильник. Он внимательно посмотрел между рядами машин, но ничего не увидел. Дверца была чуть приоткрыта. Он открыл ее пошире и прислонился к дверной раме, наслаждаясь сигаретой.
Ему назначили прийти на следующий день, когда его снимки будут готовы. Все утро он успокаивал Тару, что это пустяки, обычная рутина; это и вправду был пустяк. То есть само сканирование было пустяком. Однако семя тревоги о том, что могли обнаружить на снимках, – не пустяк.
Возвращение к нему Тары заставило Ричи пересмотреть свою жизнь. Последние двадцать лет промелькнули как единый миг, они сжались в памяти. Изрядную часть их он растратил на пьянство или наркотики, от чего остались в лучшем случае лишь туманные воспоминания. Если было что-то хорошее в таком времяпрепровождении – а он полагал, что бывало, – приятно было бы помнить об этом пояснее. Но подобная жизнь и ясная память несовместимы.
Музыка – сочинение музыки и ее исполнение – вызывала воспоминания, множество хороших, кое-какие плохие, а то и сложные. Но он точно знал, что слишком много времени в те годы жил не сочинением музыки и ее исполнением, а надеждой или ожиданием вознаграждения, успеха. Он вечно ждал, что жизнь начнется, когда это произойдет, когда к нему придет признание. Двадцать лет понадобилось, чтобы понять, каким это было заблуждением.
Ощущение такое, словно за двадцать лет почти ничего и не произошло, словно бóльшую часть своей жизни он ждал будущего, а не жил настоящим. Теперь он думал, возможно ли это поправить, когда Тара вернулась. В ее власти было вернуть его в настоящее. Предыдущим вечером он играл для нее на гитаре, а она сидела на его диване, выпрямившись, и с таким вниманием слушала, что он понял: вот слушатель, какого он ждал всегда. К тому же в его репертуаре было огромное число песен – чужих и своих, – которые он мог сыграть для нее, и сыграть хорошо.
А потом, когда она показала, как можно перестроить инструмент, у него перехватило дыхание.
– Так не пойдет, – сказал он.
– Пойдет. А теперь играй, как обычно играешь, только тоном выше.
Он был изумлен. Она оказалась права. В мире были новые звуки. Звуки, каких он – толстокожий старый лабух – никогда не слышал прежде.
– Где ты этому научилась?
Он мог бы и не спрашивать. Знал ответ.
– Я тебе говорила. Я многому там научилась.
С Тарой настоящее вновь становилось светлей. Он так долго играл, предвкушая успех, что пропустил момент, когда пора было понять: успех ему не светит. Был период предвкушения и период сожаления, без перерыва между ними; и сожаление пришло с пониманием, что, живя музыкой, он старается жить прошлым, годами своей молодости. После этого не оставалось ничего иного, как признать настоящее, и это значило играть так хорошо, насколько он способен, и для людей, которые хотят его слушать. Именно Тара помогла ему осознать это со всей ясностью.
Ричи курил и думал кое о каких песнях, к которым захотелось сделать новую аранжировку в этом изумительном стиле, и тут услышал стремительные шаги. Но, даже погруженный в мысли о Таре и музыке, он был наготове.
Наготове с того момента, как вышел из больницы после первого нападения, потому что был совершенно уверен – новое нападение произойдет обязательно. Хотя Ричи и предпочитал теперь спокойную жизнь, он был прирожденным драчуном. Инстинкт и опыт подсказывали ему, что второе нападение последует с той неизбежностью, с какой за молнией следует гром, и это случится на открытом месте, когда он будет один. Так что он всегда был наготове.
Звук, который он услышал за спиной, был легкой стремительной поступью – кто-то бежал по асфальту. Ричи бросил недокуренную сигарету и отодвинулся от машины. В этот миг мелькнула тень и нога в невероятно высоком ударе просвистела в дюйме от его челюсти, но Ричи, вместо того чтобы защищаться, схватил нападающего и швырнул вперед, придав дополнительную скорость, так что противник с грохотом влетел сквозь открытую дверцу в машину. Ричи быстро шагнул к автомобилю и ударил дверцей фигуру, упавшую на рулевое колесо. Ударил еще раз и еще.
Нападавший, оглушенный ударом, попытался защитить голову, выставив руку, но Ричи ударил дверцей в четвертый раз, защемив руку так, что послышался хруст. Смутная фигура мучительно взвыла.
Теперь Ричи был уверен, что это тот самый тип, который сверлил его взглядом, когда он был на сцене тем вечером. Он открыл дверцу, и тот рухнул на пол машины. Ричи ударил его ногой, сильно.
– Кто ты такой, урод? – прорычал Ричи. Он чувствовал запах человека, смешанный запах его боли, его мучительного дыхания, его тела. – Кто ты такой?
Нападавший сел, опершись о порог машины, бережно поддерживая поврежденную руку, из его носа обильно текла кровь. Он был по-прежнему зажат между машиной и Ричи, который держал дверцу, угрожая снова ударить.
– Она не для тебя, – прошелестел мрачный шепот.
– О ком ты, урод? – взревел Ричи.
Но не дождался ответа. Сидевший на полу внезапно прыгнул, невероятным образом взметнулся вертикально, перелетел открытую дверцу машины и ловко приземлился на асфальт. И побежал, придерживая руку.
– Правильно, беги, урод! Беги!
Тот остановился и обернулся, чтобы крикнуть Ричи:
– Оставь ее! Она не для тебя. И ни для кого из вас. – Затем припустил рысью и исчез за рядом припаркованных машин.
Ричи неожиданно успокоился. Если до этого в нем бурлил адреналин, то теперь в жилах словно текло успокоительное. Он закурил и смотрел вслед беглецу.
Вскоре появилась Тара, широко улыбаясь ему. Затем ее выражение изменилось.
– Что произошло?
Они пошли в «Призрачную карету» выпить. Ричи заказал себе пинту пива и порцию скотча. Тара попросила «укус змеи», отчего Ричи содрогнулся. Он подробно рассказал о нападении. Тара сняла темные очки и потерла переносицу. Вздохнула и выложила все, что знала о Йероу и о том, что тот выслеживает, преследует ее повсюду.
– Выходит, – не смутившись, сказал он, – я только что дрался с гребаным фейри.
– Они опасны, – сказала она.
– Думаешь, я не знаю?
– И не нужно так их называть. Они этого не любят. Ну что, начинаешь верить мне?
– Нет. Да. Не совсем. Частично.
– С тобой все хорошо?
Ричи морщился от боли:
– Это все мигрень. Приступы, как вспышки радужного света, но он жжет, как кислота.
– Принести чего-нибудь?
– Еще скотч и пиво. Лучшее лекарство, главное – не жалеть его. И я буду в порядке.
– Вид у тебя не очень.
– Тара, я в порядке. Ты вернулась ко мне. Это все, что мне нужно. Единственное лекарство и наркотик, которые мне нужны.
– Ричи!
– Позволь кое-что сказать тебе. Тебя не было двадцать лет. Но меня тоже не было. Я впал в спячку, когда ты оставила меня. Все эти двадцать лет я только и делал, что писал песни о тебе. Ведь я на самом деле не повзрослел, правда? Посмотри на Питера и Женевьеву. Они повзрослели, а я застрял там, где был, когда ты меня оставила.
– О господи, Ричи!
– Но теперь все изменилось. Время вновь пошло. Новые часы начали тикать. Ты вернулась ко мне, вернулась, Тара?
– Да, Ричи.
– Ты вернулась, вернулась?
– Да, Ричи.

38

Когда создаешь простоту, сердце нередко трепещет; порядок восстановлен, кривизна выпрямлена. Но порядок – это понимание того, что вещи не могут быть простыми, что в мире царит сложность и это нужно признать.
Марина Уорнер

Джек подобрал пакет с останками кота и обошел Тару и миссис Ларвуд, избегая вступать с ними в разговор. Миссис Ларвуд, кажется, хотела его остановить, осыпала его похвалами, рассказывая Таре, как он помог ей с компьютером и какой он вообще хороший мальчик; Джек пробормотал, что торопится. Тара сказала что-то насмешливое, поддразнивая его. Обе, она и миссис Ларвуд, захихикали.
Но, отходя от них, он чувствовал, как они буравят взглядом его спину. Может, пластиковый пакет настолько прозрачен, что силуэт кошачьего трупика отчетливо прорисовывается? Джека подмывало взглянуть на пакет, проверить, насколько прозрачен пластик; только наверняка этим он привлечет внимание к тому, что в пакете, и его тайна будет раскрыта, а потому продолжал шагать, глядя прямо перед собой, мучительно и целеустремленно, как робот.
Пройдя так с полмили, он наткнулся на мусорный контейнер, стоявший на дороге около ремонтировавшегося дома. Контейнер был заполнен битым кирпичом, старой штукатуркой и дранкой плюс всякой сантехникой, выдранной из старого дома. Джек проверил, не видит ли кто его, и бросил пакет в контейнер, сверху закидав его дранкой.
Оттуда он поехал на автобусе в город и отправился прямиком в «Кэтлайн» – кошачий приют, адрес которого нашел в интернете. Среди фотографий на сайте приюта он нашел то, что искал; кот как две капли воды походил на кота миссис Ларвуд. По крайней мере, с угрызением подумал он, на кота миссис Ларвуд прежде, чем тот был застрелен (им, Джеком), закопан, разложился и был вырыт снова. Выбранного кота звали неважнецки – Морозко, но это была разрешимая проблема: насколько Джек знал, кошки, в отличие от собак, не привыкают к своей кличке. Было маловероятно, что какой-нибудь случайный человек позовет его и тот отзовется на кличку. Все, что было нужно, – это узнаваемый ошейник миссис Ларвуд, верней, узнаваемый ошейник кота миссис Ларвуд. Джек чувствовал, что у его авантюры есть все шансы на успех.
В регистратуре Джек, краснея, объяснил женщине на последнем сроке беременности, что он списывался по электронной почте с некой Джоанной. «Какого черта я краснею? – зло подумал он. – Совсем не к чему краснеть». Пока он боролся со смущением, означенную Джоанну вызвали из чрева кошачьего приюта.
У Джоанны, одетой в облегающие, но грязные джинсы, были черные волосы, нависавшие на глаза, и томный взгляд. Джек подумал про себя, что она просто ух для такой старой чувихи, хотя ей, наверно, здорово больше, чем двадцать один, и, следовательно, ему тут ловить нечего. Но когда та глянула на него из-под своей черной челки, он залился краской и ничего не мог с собой поделать. Даже оттуда, где он стоял, чувствовалось, что от нее пахнет кошачьей шерстью. Или чем-то подобным. У него аж мурашки по коже забегали.
– О, не представляла, что переписываюсь с таким симпатичным молодым человеком, – сказала девушка беззаботно.
Теперь он не просто покраснел, это было сущее цунами. Вся кровь на секунду отхлынула от его побледневшего лица, но лишь затем, чтобы, собрав силы, прихлынуть вновь. Волна, как пенный алый прилив, поднималась от шеи и затылка по щекам и разбивалась о волнорез ушей. Ужасней всего были уши. Они пылали. Он знал, что в таких случаях уши у него становятся цвета розового фламинго, и ненавидел себя со страшной силой. Ненавидел до самых до печенок за то, что краснеет так отчаянно.
Джоанна ждала, когда он что-то скажет. А он не мог. Язык прилип к гортани.
Она выразительно и насмешливо склонила голову к одному плечу, потом к другому, терпеливо выжидая, когда он заговорит. Наконец сложила кончики пальцев и подперла ими подбородок. Глаза ее смеялись.
– Морозко, – выдавил Джек.
– Ну да, не май месяц.
– Кот.
– Да уж не без того, здесь же кошачий приют. В курсе, да?
Джоанна перенесла свой вес с одного бедра на другое, и Джек почувствовал самую могучую и самую несвоевременную эрекцию в своей юной жизни. Теперь и женщина за столом регистрации тоже глядела на него как-то странно. Джек подумал, что они обе видят его невероятную эрекцию. Он ненавидел себя за нее, за покрасневшую физиономию и ненавидел молодую женщину Джоанну и ее насмешливые глаза. Какое она имеет право так возбуждать его? Ему ведь даже не нравится, как она пахнет.
Джоанна переглянулась с женщиной за столом.
– Хочешь взглянуть?
С некоторым облегчением Джек понял, что Джоанна обращается к нему, а не приглашает женщину за столом полюбоваться его явно заметной эрекцией. Он кивнул. Она сделала знак следовать за ней в глубину приюта. Он задержал дыхание и успокоился, обнаружив, что может наконец вновь вздохнуть полной грудью. Зад молодой женщины покачивался перед ним – пришлось быстренько отвести глаза. Он сделал ошибку, шумно выдохнув – совершенно непроизвольно, – и она оглянулась на него через плечо.
Кто-то позвал Джоанну из лабиринта уставленных клетками проходов, и она на секунду оставила его, чтобы поговорить с коллегой; он был очень благодарен передышке. Когда та вернулась, он обнаружил, что почти восстановил способность членораздельно изъясняться.
– Мы списывались по мейлу, – сказал он.
– Ну да.
– О том, чего я ищу.
– Ну да.
– И вы предложили Морозко.
– Да. А вот и он.
Она подвела его к проволочной клетке, стоявшей на полке в ряду таких же клеток. Кот внутри подходил идеально. Джек прихватил с собой объявление с фотографией кота миссис Ларвуд, но ему даже не понадобилось доставать то объявление из кармана, он сразу увидел, что Морозко похож на бедолагу как две капли воды. Это было невероятно, настолько поразительное сходство. Вплоть до белых носочков на всех четырех лапах.
– Хочешь подержать?
У Джека не было такого желания. Его не привлекали кошки. Не тянуло ласкать их, ворковать, разговаривать с ними. Больше того, ему было противно, как люди, общаясь с кошками, начинали говорить фальцетом или сюсюкать. Он хотел лишь положить животное в коробку, надеть ему на шею красный ошейник и бегом-бегом отнести миссис Ларвуд – все, дело сделано. Но он подумал, что лучше бы ему изобразить восторг, и Джек что-то залепетал, неубедительно подражая котофилам.
Джоанна распахнула дверцу, нежно подхватила Морозко и передала его Джеку. На его счастье, Морозко выглядел очень довольным, замурлыкал, уютно устроился на сгибе его руки и преданно вытаращил глаза.
Все складывалось как нельзя лучше, пока Джоанна не заговорила о том, чтобы зайти проверить дом.
– Проверить?
– Мы же не раздаем их кому попало, лишь бы с глаз долой.
– Вот как?
– Проверяем, насколько все вы подходите кошке, а кошка подходит вам.
– Понятно. Это так необходимо?
– Чего мы только не видим у людей, ты не поверишь. Одна семья держала в доме огромную змею. Представь себе.
– Да уж. Ничего себе… Да.
Джоанна скривила губы, сдувая черную челку с глаз.
– Когда хочешь, чтобы мы пришли?
– Спишемся, обсудим, – сказал Джек.
– Нужно проверить, когда будешь свободен?
– Вроде того.
– Посмотреть в своем расписании, когда найдется окно для нас?
Джек снова шумно выдохнул и кивнул:
– Да.
– Это не срочно. Нас устроит любое время, когда тебе будет удобно.
– Надо, наверно, чтобы мои родители присутствовали?
Джоанна медленно покивала. Как-то слишком уж она внимательна к нему.
– И еще подумайте, какую сумму вы готовы пожертвовать.
– Ничего не имеем против, – поторопился ответить Джек.
– Замечательно.
– А о какой сумме речь?
– Ну, расходов у нас хватает: на ветеринара, на микрочип, на прививку, на противосудорожное и противоглистное. В сумме обычно выходит сотни полторы.
– Сколько-сколько?
– Но минимум, который мы предлагаем внести, – пятьдесят.
– Ладно. Ладно.
– Что, вам это трудно?
– Нет-нет. Просто мне надо идти.
– Торопимся?
Она положила руки на бедра. Слегка покачивающиеся бедра в тесных грязных джинсах. Ее длинные пальцы скользнули в петли для ремня на поясе. Она покачивала бедрами, слегка пританцовывая, и смотрела ему в глаза.
Джек отвернулся и почувствовал, что опять краснеет. В штанах опять вспучилось. Он направился к выходу, зная, что Джоанна смотрит ему вслед. Беременная дама за столом сказала ему «до свидания».
– Угу, – ответил Джек.
Он дошел до конца улицы, свернул за угол, уперся в кирпичную стену и пнул ее что есть силы ногой.

Джеку повезло в тот же день: мать спросила, не сможет ли он завтра побыть дома и приглядеть за Эмбер. Зои собиралась уйти со своим парнем, а Женевьева хотела отвести Джози к окулисту, узнать, не нужны ли той очки. Он очень ей поможет, сказала Женевьева, если останется в доме за старшего. Джек быстренько вычислил, что отец будет на работе, – самое время, чтобы принять проверяющих из кошачьего приюта. Можно сделать вид, что родители неожиданно отлучились по каким-то срочным делам. Проверяющие увидят, что обстановка в доме подходящая для кота, и отдадут его.
– Конечно могу.
Женевьева опешила от такого ответа:
– Что, даже не протестуешь? Не требуешь денег в награду? Не стонешь?
– Ты хочешь, чтобы я посидел дома, или нет?
Уладив этот вопрос, Джек вышел во двор, позвонил в приют и договорился, что они придут завтра в четыре часа. Вернувшись, он нашел Эмбер в гостиной.
– Если будешь хорошо себя вести завтра, – сказал он ей, – разрешу тебе поиграть на моем компьютере.
– Правда?
– Да. Если будешь хорошо себя вести.
– Джек, я тебя люблю!
– Прекрати, а то не разрешу.

На другой день, когда дом остался в полном его распоряжении, без десяти четыре раздался звонок в дверь.
– Что-то они рано, – сказал Джек невольно громко.
– Кто? – тут же захотела узнать Эмбер.
– Иди поиграй на моем компьютере.
– Кто там пришел?
– Немедленно! Отправляйся немедленно! Или ты идешь играть на моем компьютере прямо сейчас, или вообще никогда не сядешь за него, а знаешь, что это значит?
– Что это значит? – резонно переспросила Эмбер.
– Садись за компьютер сию минуту!
Но Эмбер, вместо того чтобы садиться за компьютер, побежала в столовую и выглянула в окно. Джек погнался за ней.
– Это Ричи, – как ни в чем не бывало сказала она.
Все надежды Джека рухнули. Он отпер дверь, но приоткрыл лишь слегка.
У Ричи в руке был гитарный футляр.
– Джек, – сказал он.
– Привет!
– Отец дома?
– Нет.
– А мать?
– Нет.
– Ты один?
Джек не ответил.
– Я принес гитару твоей сестре. Намного лучше той, что у нее сейчас.
– Понял.
– Джек, ты бы открыл дверь чуть пошире.
– Зачем?
– Видишь гитару, которую я принес для твоей сестры? Я не смогу просунуть гитару в такую щелочку, не повредив ее. Если вообще просуну.
Джек открыл дверь и протянул руку, чтобы освободить Ричи от его бремени. Однако Ричи не отдал гитару. Похоже, он собирался подержать ее еще немного. Вместо этого он поинтересовался, где Женевьева, и Джек сказал ему, покосившись на часы на стене. До назначенного времени оставалось восемь минут.
– Все в порядке, Джек?
– Все замечательно.
– Вот что я скажу: впусти меня и я напишу твоей сестре записку насчет гитары.
Джек топтался на пороге с видом жонглера, слышащего, как вокруг него разбиваются его вращающиеся тарелки. Посмотрел направо вдоль улицы, потом налево. Ни намека на людей с котом. Посторонился и впустил Ричи.
Ричи по-хозяйски прошел на кухню. Осторожно прислонил футляр к стене:
– С ней нужно обращаться бережно, с такой гитарой. Держать подальше от батарей, скажи ей об этом. И чтобы на нее не попадал прямой солнечный свет. Предупредишь?
– Батареи. Солнечный свет. Заметано.
– Ты ел лимон, Джек?
– Нет. Не ел.
– Он ел лимон? – обратился Ричи к Эмбер.
– Можно мне сейчас пойти поиграть на компьютере? – спросила Эмбер.
Джек мрачно кивнул, и Эмбер вприпрыжку понеслась по лестнице и скрылась из виду.
– Слушай, поставь-ка чайник. Напои дядю Ричи чаем. Вкусным и крепким. Я подожду, пока твоя мать не вернется.
Джек понял, что ему конец. Он не видел выхода. С мрачным, но безропотным видом он залил электрический чайник, достал кружку и коробку с чайными пакетиками. Ричи внимательно смотрел на него:
– Ты не из болтунов, а, Джек?
– Да.
– Да. Ничего плохого в этом нет. А то как начнут все болтать всякие глупости, так и не знаешь, куда деваться, верно, Джек?
– Да.
– Да. – Ричи поскреб подбородок. – И я того же мнения. Почему ты все время поглядываешь на дверь?
– Я не поглядываю.
– Поглядываешь. Ты поглядываешь на дверь, будто ждешь, что кто-то должен прийти.
– Нет, не жду.
– Спроси меня, сколько кусочков сахара я кладу в чай.
– Сколько?
– Три. И без молока.
Джек открыл дверцу буфета и, скрытый ею от подозрительного взгляда Ричи, крепко зажмурился. Затем открыл глаза, захлопнул дверцу буфета, и, хотя сопротивлялся изо всех сил, какой-то внутренний демон заставил его опять оглянуться на дверь. На сей раз там кто-то был: сквозь матовое стекло он видел приближавшуюся фигуру. Раздался звонок. Джек уставился на чайник.
– Откроешь? – спросил Ричи.
– Да, – ответил Джек, но не двинулся с места.
– Сейчас или через час после того, как они уйдут?
Джек надул щеки и выдохнул.
– Что происходит?
– Ты бы не мог, – проговорил Джек, – это… не мог бы на пару минут прикинуться моим отцом?
– Что?
– Это просто люди из кошачьего приюта. Принесли кота. Ничего особенного. Просто кот. Им надо посмотреть, подойдет ли ему у нас. Ну пожалуйста. Скажи, что у нас ему будет хорошо, и все. Что тебе стоит?
– Хочешь, чтобы я прикинулся твоим родителем?
– Всего на минутку.
– Нет, не могу.
– Почему?
– Это аморально.
Закипевший чайник исходил паром. Джек снова надул щеки. В дверь снова зазвонили.
– Ты выключаешь чайник, – сказал Ричи. – Я открываю дверь.
Джек схватился за голову: чайник выключился, и Ричи открыл дверь. Было видно, как Ричи шагнул наружу; послышался приглушенный разговор. Ричи вошел обратно в сопровождении невысокого коренастого мужчины в коричневой кожаной куртке. У того был тик: он слишком часто моргал.
– Я покажу вам дом, – говорил Ричи. – Нетрудно заметить, у нас есть собаки, но они приучены не гоняться за белками и не драть их. Дети не такие обученные – это Джек, с которым вы встречались, – но мы их когда-нибудь приучим вести себя как надо. Я имею в виду детей. Хотя это безнадежное дело, согласны? Свои дети есть? Нет? Счастливчик, о себе не забываешь. Эти дети ладят со зверушками, знают клички собак и все такое, идем взглянем на сад, крыс там полно, так что скучать коту не придется, слово даю… – Ричи повел гостя на улицу, не давая ему и слова вставить.
Джек смотрел, как в саду Ричи широко раскинул руки, а гость рассмеялся. Они стояли лицом друг к другу. Когда Ричи сунул руки в карманы, другой сделал то же самое. Ричи говорил не умолкая.
Через несколько минут они возвратились в кухню. Они уже каким-то образом перешли на музыку. Ричи пускал пыль в глаза, жонглируя именами блюзовых музыкантов и названиями редких альбомов; вот он провел гостя через весь дом и вывел в переднюю дверь.
Несколько минут спустя Ричи появился с картонной коробкой, в которой были проделаны отверстия для воздуха.
– Я только что отдал мужику полсотни.
– Я возмещу, – сказал Джек.
– Да уж будь так добр.
– Деньги у меня в спальне.
Джек поднялся по лестнице и мгновенно вернулся с деньгами: пятью десятками, которые зачем-то скатал в трубочку. Ричи принял купюры, развернул, демонстративно пересчитал и сунул в задний карман.
– Где мой чай?
– Сейчас будет.
– Слушай, ты, часом, не собираешь шкурки?
– Что?
– Кошачьи шкурки. Не делаешь из них перчатки, или что там вы, подростки, делаете? Я читал о таких вещах.
– Нет, конечно. Честно.
– Господи, Джек, не бери в голову! Это шутка!
– Порядок! – сказал Джек. – Ха-ха-ха. Порядок!

Женевьева, возвратившись с Джози из похода к окулисту, обрадовалась, когда увидела Ричи. Джек воспользовался моментом и, пока они обнимались, незаметно ускользнул, прихватив коробку с котом. Красный ошейник уже был у него в кармане. Оставалось лишь надеть его на шею новому коту и отнести животное миссис Ларвуд.
Он открыл коробку, и кот, известный прежде как Морозко, вытаращился на него, сощурился от яркого света и замурлыкал. Джек надел на него красный ошейник.
Ему пришло в голову, что можно просто выпустить кота на заднем дворе миссис Ларвуд, – пусть лучше думает, что кот вернулся сам. Однако есть опасность, что кот убредет куда-нибудь, прежде чем подслеповатая миссис Ларвуд «обнаружит» его, так что Джек предпочел позвонить в дверь и вручить ей коробку.
Загремели засовы и цепочки. Джек затаил дыхание. Миссис Ларвуд стояла на пороге и смотрела на него, щурясь, как кот.
– Кто-то нашел его, – сказал он, протягивая коробку.
Миссис Ларвуд открыла рот от изумления, взяла коробку, повернулась и поставила ее на крыльцо. Дрожащими пальцами открыла. Заохала: «Ох-ох-ох!» Кот мяукнул, прыгнул ей в руки, обвил хвостом ее запястье и устроился на сгибе руки, словно никуда не пропадал.
– Ну надо же! – сказала миссис Ларвуд. – Ну надо же! – Посмотрела на Джека подслеповатыми глазами и спросила: – Где ты его нашел?
– Кто-то увидел мое объявление.
– Ты голоден? – обратилась она к коту. – Наверняка же голоден. Наверняка. Давай-ка я налью тебе молочка. Заходи, Джек. Заходи.
Джек рискнул только переступить порог. Миссис Ларвуд скрылась в кухне. Хлопнула дверца холодильника, звякнула молочная бутылка. Через минуту она вернулась в коридор:
– Пьет, Джек! Пьет!
– Это хорошо.
– Хочешь чаю? С кексом?
– Нет, – поспешно отказался Джек. – Спасибо, нет. Я должен бежать.
Миссис Ларвуд обошла его и закрыла дверь:
– Нет, не убегай. Войди и посмотри, как он лакает молоко! Ты не поверишь!
Джек утер лоб и последовал за миссис Ларвуд на кухню. Кот вправду лакал молоко и не мог оторваться. Они молча смотрели на него. Похоже, кот не собирался останавливаться.
– Нет, ты только глянь! – воскликнула миссис Ларвуд. – Только глянь!
– Мне нужно идти, – сказал Джек.
Миссис Ларвуд как будто не услышала его. Но потом вышла из кухни и вернулась с коробкой, в которой Джек принес кота. Наклонилась, нежно подняла кота, опустила в коробку и закрыла ее.
– Он очень милый, – сказала она, возвращая коробку Джеку. – Но это не мой кот. Ты, конечно, и сам знаешь, правда, Джек?
– Миссис Ларвуд…
– Это очень мило с твоей стороны. Тебе, наверно, было непросто найти кота точь-в-точь как мой. Знаю, я стара, полуслепа, но не выжила из ума. Я не настолько отупела, чтобы не узнать собственного кота.
– Я не…
– Правда, ошейник принадлежал моему коту. Значит, мой кот мертв, а ты знал об этом, но не хотел мне говорить.
Джек покраснел, а потом из его глаз хлынули горячие, жгучие слезы.
– Простите, простите, простите!
– Сколько тебе лет, Джек? Тринадцать?
Он кивнул, вытирая глаза.
– Вот что я тебе скажу. Ты не хотел, чтобы я знала, что мой кот мертв. Пытался оградить меня от этого. Но лучше бы ты сразу сказал, тогда я смогла бы забыть. Домашние любимцы умирают. Люди умирают. Я достаточно знаю о жизни и знаю: когда происходит такое, былого не вернешь. Понимаешь меня, Джек?
Он кивнул.
– Ты хороший мальчуган. А теперь возьми коробку. И скажи: миссис Ларвуд, ваш кот умер, но я нашел вам чудесного нового кота.
Джек едва мог говорить. У него комок в горле застрял.
– Миссис Ларвуд, – прохрипел он, – ваш кот умер, но я нашел вам чудесного нового кота.
– Он прелесть, – сказала миссис Ларвуд, забирая коробку обратно.
– Миссис Ларвуд, миссис Ларвуд, вы хотите узнать, как умер ваш кот?
– Нет, Джек. Я постараюсь ухаживать за ним так же хорошо, как за прежним. А теперь беги, больше не будем говорить об этом.

Рабочий день Питера завершился. Едва он подъехал к «Старой кузнице», как зазвонил телефон. Это был Икбал, дантист. У него были кое-какие сведения, которые, как он думает, могли бы заинтересовать Питера. Икбал сказал, что ученые из Калифорнийского университета только что разработали новейшую методику. ДНК-анализ метилчувствительных образцов позволяет определить возраст пациента с точностью до пяти лет. Для этого достаточно взять пробу слюны.
Икбал не представлял, как Питер добудет образец слюны Тары. Но наука сейчас, восторгался он, творит чудеса. Тайна – или часть тайны – может быть разрешена.
Питер поблагодарил Икбала. Он дал отбой и, не выходя из грузовичка, позвонил сестре:
– Нам нужен от тебя плевочек, Тара.
– Плевочек?
– Да, твоя слюна. От науки не скроешься. – Он рассказал все об удивительном новом открытии. – Ты не будешь против? Я имею в виду, если мы найдем способ отправить это дело на анализ.
Последовала пауза, потом Тара сказала, что не возражает.
– Плевочек, – повторила она. Голос ее был непроницаем.
Выключив телефон, Питер немного посидел задумчиво в машине. Затем вылез, запер машину и вошел в дом, где в гостиной обнаружил тихо беседующих Женевьеву и Ричи.

Джек пересек улицу, чувствуя одновременно и облегчение, и желание расплакаться. У дома он заметил отцовский грузовик, а войдя в дом, увидел Ричи, мать и отца, которые разговаривали приглушенными голосами. Чувствовалась атмосфера некой взрослой драмы, характер которой он не мог уловить. Он оставил их наедине со своими заботами. Взглянул на себя в зеркало и подумал, что глаза выглядят покрасневшими, поэтому умылся, торопливо вытер лицо и снова спустился на первый этаж.
Тихонько прошмыгнул в гостиную, где разговаривали взрослые. Отец тяжело посмотрел на него, потом снова повернулся с поднятыми бровями к Ричи.
– Все нормально, – сказал Ричи.
Джек мгновенно понял, что Ричи разрешает ему присутствовать при их разговоре. И устроился в уголке дивана.
– Давно это у тебя? – хрипловато спросила Женевьева.
– Я ничего не замечал до самого Рождества, – ответил Ричи. – Но сканирование показало, что растет она уже давно. Во всяком случае, так говорит врач. Говорит, она уже большая. Что, вообще-то, меня уже не должно было быть на этом свете.
– А она точно злокачественная? – спросил Питер.
Джек взглянул на отца. Лицо у того было пепельным.
– Они так говорят. Злокачественное образование точно. И продолжает расти. Просто не везет, да?
– Т-т-так сколько они тебе дают? – заикаясь, пробормотал Питер.
– Шесть месяцев максимум.
– А оперировать можно? – спросила Женевьева, качая головой.
– Очевидно, нельзя. Они оценивают степень злокачественности. Моей дали высокую. Я в школе никогда не получал такой оценки. – Ричи подмигнул Джеку. – Вот, я записал на бумажке. Даже произнести не могу, что у меня. Как медаль присудили. – Он порылся в кармане и достал клочок бумаги. – Вот. Медуллобластома… э-э… мозжечка. Чаще встречается у детей, чем у взрослых. Теперь они хотят просверлить дырку у меня в голове и взять пробу ткани. Что мне не очень нравится.
– Биопсия, – сказала Женевьева. – Без этого никак.
– Даже с этим есть сложности. Не помню деталей.
– Господи! – вздохнул Питер. – Ты сказал Таре?
– Нет. Мы только что опять сошлись, все было прекрасно. И я не знаю, что скажу ей.
Все несколько минут сидели молча. Джек боялся пошевелиться. Даже не мигал.
Затем Ричи произнес:
– Самое смешное, что я собирался бросить курить. Знаете, здоровье и прочее. Теперь это не важно, да?

39

В истинной волшебной сказке нет ни объяснения, ни поучения.
А. Байетт

– Я так рада вам, – сказала миссис Ларвуд. – Не думала, что вы придете после того, как я отняла у вас время в прошлый раз.
Тара вошла в дом, и миссис Ларвуд закрыла за ней дверь.
– Я вас понимаю, – сказала Тара. – Хотя я начала догадываться.
– Не присядете?
– Только если пообещаете не предлагать чай и кекс. Я согласна с Джеком, что ваш кекс худший на свете.
Миссис Ларвуд засмеялась и обещала, что приготовит чай, но кекс предлагать не станет.
– Могу кое-что сказать по поводу темных очков, моя дорогая? Вы поймете, что они вам не нужны, и через некоторое время все придет в норму. Я имею в виду ваше зрение. Немного погодя вы сможете перестать щуриться. И это ужасное ощущение песка в глазах, оно тоже уйдет.
Тара сняла очки и потерла пальцем глаза. Очки она положила на стол.
– Хотя не могу гарантировать, что вы не получили долговременной травмы. Вот у меня катаракта. Я делала операцию, но не помогло. Я никогда не узнаю, это просто от возраста или это я тогда так повредила глаза. А иногда мне ужасно хочется увидеть его вновь, тот особый свет.
Тара прижала ладони к щекам:
– Вы не представляете, какое облегчение найти кого-то, кто побывал там. Кого-то, кто не считает, что я лгу или сошла с ума.
– Конечно, я знаю, какое это облегчение. И вы для меня тоже первый человек, с которым я могу поговорить об этом.
– Правда?
Миссис Ларвуд села и посмотрела на Тару сквозь устрично-серую катаракту. Приглушенно поблескивающую, почти перламутровую.
– Да, правда. Я очень быстро научилась помалкивать о том, что случилось. Меня продержали в психлечебнице год.
– Неужели?!
– О да, – кивнула миссис Ларвуд. – Знаете это заведение, «Пажити»? В конце Форест-лейн? Дело было в пятьдесят втором году, и когда, вернувшись, я наконец сообразила, что честность не всегда лучшая политика, было уже поздно. Меня упекли туда, ко всем этим душевнобольным. Удивительно, что я не сошла с ума от одного сидения там, – я могла бы вам такого порассказать… В общем, я посчитала, будет лучше, если скажу, что просто сбежала с парнем, который позже бросил меня. Они были рады принять такую версию. Провели курс электрошоковой терапии, чтобы излечить от желания сбегать с парнями в другой раз. Я забыла многое из того, что помнила. Но не то, что случилось со мной в Аутвудсе, – где я побывала, кого там видела.
– В Аутвудсе? Так с вами это случилось там?
– Да. Как только Джек рассказал мне о вас и Аутвудсе, я догадалась, что произошло. Что до Аутвудса, то я сказала Джеку, что никогда в жизни не пойду туда. И я не шутила.
– Я не боюсь туда ходить, – сказала Тара.
– А я боюсь. Очень боюсь.
– Я вновь была там только недавно. Там нет ничего страшного.
– Вы не поняли. Я не боюсь того, что происходит в Аутвудсе. Я боюсь себя. Боюсь, что захочу вернуться. Захочу вернуться туда.
На кухне засвистел вскипевший чайник, и она поднялась, чтобы приготовить чай. И вскоре появилась с фарфоровым заварочным чайничком, чашками, маленьким молочником, сахарницей и, вопреки своему обещанию, ломтем имбирного кекса, каким прежде угощала Джека и Тару, и, как во сне, поставила все это на стол.
– Я старый человек, лучшая пора жизни осталась позади. Но одно знаю: будь такая возможность, я бы не раздумывая вернулась туда.
– Как я вас понимаю. Я тоже до сих пор испытываю искушение.
– Тогда, может быть, стоит поддаться ему.
– Нельзя, миссис Ларвуд. Я дала определенное обещание.
Миссис Ларвуд покачала головой. Женщины смотрели в свои пустые чашки, будто видели в них недоступную призрачную страну. Миссис Ларвуд вывела обеих из мечтательной задумчивости, хлопнув ладонью по столу:
– А какие потаскушки эти тамошние женщины! Иначе не скажешь – потаскушки!
– Да уж. Мужчины тоже хороши.
– Нельзя винить мужчин, если женщины все время раздвигают ноги. Чего от них ожидать? Потаскушки и грязнули. Когда я была там, в домах было грязно, и ни одна даже пальцем не пошевелила, чтобы убраться, и мужчины тоже ничего не делали. У них не было ни электричества, ни газа, вообще ничего такого – вот что бывает, если женщины раздвигают ноги днем и ночью.
– Я там держалась особняком.
– Да ну? – удивилась миссис Ларвуд. – А я все же присоединилась.
– Правда?
– О да, – хихикнула она. – Ну а как можно сопротивляться?
– Я как-то устояла.
– Наверно, ты более волевая, чем я в то время. Хотя, должна сказать, после возвращения мне всего этого не хватало. В этом отношении мужчины здесь никуда не годятся.
Хрупкая старушка немало удивила Тару.
– Но почему именно мы? – спросила Тара. – Почему из всех людей – только мы? Как вы думаете, почему выбрали нас?
– Я так этого и не поняла, но полагаю, меня выделили с самого начала, – сказала миссис Ларвуд. – Мужчина, который увел меня из Аутвудса… я видела его прежде.
– Как?
– Это было весной пятьдесят первого. Кончилась война, и в стране еще действовали меры жесткой экономии. Еще все было по карточкам, знаете: масло, мясо и прочее. Невозможно было даже достать материи, сшить приличное платье. Но весна в тот год стояла прекрасная, все зацвело очень рано. У нас перед домом росла большая вишня, и ее цветущая крона нависала над воротами. В тот год проходил «Фестиваль Британии», но я почему-то всегда думала, что это дерево в цвету и есть главный символ юбилея.
Однажды, когда родителей не было дома, к двери подошел мужчина. Он был красив, однако вид у него был такой, словно он слишком много времени провел под солнцем и давненько не мылся, но он подмигнул мне. Спросил, нельзя ли ему срезать несколько цветущих веток с нашего дерева? Я увидела на дороге его повозку, запряженную лошадью, и в повозке много корзин и переметных сум. Дерево цвело так буйно, что я не стала возражать, и не успела я опомниться, как он необычайно проворно и ловко вскарабкался на дерево и принялся срезать цветущие ветки и бросать их в повозку.
Я не понимала, зачем они ему. То есть они же быстро вянут, правда? Их не продашь. Но вот он сидел на дереве и срезал ветки: чик, чик, чик. Я наблюдала за ним из окна спальни, и, помню, мне стало немного тревожно оттого, что он срезает слишком много цветущих веток.
Затем неожиданно вернулся отец. Я видела, как он неспешно дошел до середины дорожки и заметил человека на дереве. Вгляделся в него, остановился как вкопанный и спросил, что он делает там наверху. Я не расслышала ответа, но между ними разгорелся яростный спор. Атмосфера накалилась до предела, и в конце концов человек прыгнул в свою повозку и тронул лошадь.
Папа вошел в дом. «Маргарет, ты разрешила этому человеку обирать цветы с вишни?» – захотел он узнать. Я сказала, что позволила ему собрать немного. Но отец, похоже, решил, что тот срезал половину кроны. Так-то вот. Во всяком случае, я думала, что на этом история закончилась.
Но спустя недели две я гуляла в Аутвудсе. Я поехала туда с подругами на пикник. Мы часто ездили туда, особенно в пору цветения колокольчиков, когда от них просто млеешь. Во всяком случае я так устала от глупой болтовни подружек, что не выдержала, отошла от них. Села возле скалы, и тут появился он, улыбаясь мне и держа соломинку в зубах. И хотя мы не обсуждали перепалку, которая вышла у него с моим отцом, я знала, что это тот самый человек: тот, который сидел на нашем дереве, воришка цветов.
– И вы ушли с ним, – сказала Тара.
– И я ушла с ним.
– И свет…
– И свет… Признаюсь, было тяжело приспособиться, когда я вернулась назад. Семь лет прошло. Все очень изменилось.
– Только семь? Вам повезло.
– Я так не считала, когда меня засунули в психушку и лечили электрошоком. Никому такого не пожелаю. Раньше я будто побывала в раю. Но год в психбольнице был адом. Один год там равен семи за ее стенами. Так что видишь, одно уравновесило другое. В конце концов я заплатила за блаженство. Счет всегда выставляется ужасный и индивидуальный. Я хотела предупредить вас об этом.
– Я хожу к одному психиатру. Пока он не применяет электрошок. Хотя, думаю, с удовольствием прибег бы к нему. Его раздражает, что я с такой готовностью сотрудничаю, на все согласна.
– На вашем месте я придумала бы историю о бегстве с любовником, сказала бы, что очень сожалеете об этом и больше не будете. Тогда вас оставят в покое.
– Я бы так и сделала. Но все куда сложней. Тот, кто меня увел… Он последовал за мной обратно, когда я вернулась.
Миссис Ларвуд посмотрела на нее:
– Вы уверены?
– Да. Он все время следит за мной.
– Боже мой! Вы должны уговорить его вернуться к себе.
– Я пыталась. Он болен. Чахнет и тоскует. Прошлой ночью я выглянула в окно спальни, и он был в саду, прятался в тени. Куда бы я ни пошла, он всюду за мной.
– Господи! Очень неприятная ситуация. Надо с этим что-то делать, – сказала миссис Ларвуд.
– Хуже того. Он напал на одного из моих друзей.
Миссис Ларвуд была потрясена:
– А теперь еще и ради вашего друга вам нужно быть особенно осторожной.
И миссис Ларвуд рассказала, как, возвратившись и поняв, что прошло семь лет, она познакомилась с человеком, который был верен ей, даже пока ее держали в психиатрической клинике и лечили электрошоком. Он был единственный, кто не пытался убедить ее в том, что она душевнобольная, хотя не мог поверить ее рассказу. Он принял ее такой, как есть. Они поженились. Но вскоре он сам заболел изнурительной болезнью, которая подточила его силы. Врачи никак не могли поставить диагноз. Он ничего не ел. Состояние его только ухудшалось. Так он зачах и умер.
Миссис Ларвуд сказала, что знает, как это было сделано. За ней тоже последовали, когда она вернулась домой. Они наводят порчу.
– Не говорите так, – попросила Тара.
– Вижу, тебе кое-что известно об этом.
– Зря вы мне это рассказали.
– Простите. Но я лишь хотела сказать, что, думаю, я совершила ошибку много лет назад, вернувшись в этот мир. Не следовало мне возвращаться. Для нас нет места в этой жизни, и наше присутствие здесь может обернуться бедой для тех, кого мы любим.
Новый кот миссис Ларвуд подошел к Таре и потерся о ее ноги, тут миссис Ларвуд рассказала Таре о Джеке и его проделке.
– Я не собиралась ничего вам говорить, пока Джек не попытался провести меня с этим котом. Да, я погубила свою жизнь, но считала неуместным вмешиваться в вашу. А потом, когда Джек пришел с котом, я подумала, стоит поговорить с вами, рассказать, что знаю, и тогда уж вы хотя бы сможете сами решать, как поступить. Понимаете, я погубила свою жизнь, притворяясь, когда вернулась домой, что я осталась такой же, как прежде. Но я не была прежней. Это невозможно. Я была прежней не больше, чем этот кот – моим прежним котом. Понадобился тринадцатилетний мальчишка, чтобы я окончательно убедилась в этом. Тара, вы не та девочка, которая когда-то ушла отсюда.
– Да, – сказала Тара. – Не та.
– Извините.
– Я вас понимаю. Спасибо, что поговорили со мной. Это было смело.
– Смело? Не знаю. Я так боюсь навлечь беду на людей, просто говоря об этом. Знаете, когда мой молодой муж умирал, я еще находилась на амбулаторном лечении, и психиатр сумел внушить мне, что я убиваю его. Так-то. С одной стороны на тебя насылают проклятие, с другой – всякую химию и электрошок. Один – подлец, другой – дурак. Один хочет украсть цветы, другой – украсть свет. А нам с вами что остается?
Тара покачала головой:
– Тот, к которому хожу я, мне кажется, сам совсем спятил. Дымит как паровоз.
– Дымит как паровоз? А зовут его, случаем, не Андервуд?
– Вивиан Андервуд. Неужели вы его знаете?
– Знаю ли я его? О да. Когда-то он был ярым сторонником электрошоковой терапии. Еще как знаю Вивиана Андервуда!

40

Сказочные чудеса случаются в мире лишь тогда, когда есть те, кто способен увидеть их.
Чарльз Де Линт

Клиент поручил мне подготовить не более чем предварительный отчет о том, нуждается ли Т. М. в медикаментозном лечении или психотерапии или в том и другом и представляет ли она действительную опасность для себя или других. В моем отчете будет предложено не делать ничего, по крайней мере пока. Хотя Т. М. упорствует в своем заблуждении, я не вижу признаков того, что она может нанести вред себе или окружающим. У нее хороший круг поддержки; она не употребляет наркотиков, насколько я могу определить; пьет очень умеренно; и ее речь, когда она не касается этого дикого эпизода, разумна и связна.
Она утратила огромную долю памяти. Но компьютерная томография, на которую я ее отправил, не выявила ни признаков мозговой травмы, ни какого-либо отклонения от нормы. Подозреваю, что она вообще не теряла память. Скорее, она еще не желает ее обрести. Но многое в истории Т. М. убеждает меня, что она занята поиском – по крайней мере на подсознательном уровне – решения своей проблемы.
Подозреваю, что-то неприятное, возможно, произошло двадцать лет назад в Аутвудсе или примерно в то время, когда она была похищена или заблудилась. Какое-то глубокое чувство стыда сделало для нее невозможным возвращение к домашнему очагу, к любящей, надежной семье, которую она, как ей казалось, опозорила. Безусловно, ее выздоровление будет долгим. Но оно целиком зависит от нее, не от меня или другого психотерапевта и не от медикаментозных средств.
Это займет какое-то время, но конфабуляция уже начала отслаиваться пластами. Один пласт – когда мы оказываемся во вневременном мире Тир-на-Ног, в стране вечной юности. Важно отметить, что в рассказе Т. М. нет упоминаний о детях. Ни одного ребенка. Будь это реальное географическое место, естественно предположить, что все эти повседневные соития привели бы к рождению детей. Причина умолчания одна: Т. М. – единственный ребенок в том мире. Отсюда и ее отвращение к проявлениям сексуальности, возможно вызвавшим ее похищение или насилие над ней много лет назад. Ее конфабуляция – это своевольный поступок человека, решившего оставаться ребенком, досексуальным и безгреховным.
Фейри традиционно воплощают подрыв сексуальных устоев общества. Они – необузданная сила, которая подзуживает нас. Не только похищенная личность поддается на это; так, всего сто лет назад в ирландском суде рассматривалось дело об убийстве жены мужем, уверенным, что ее похитили фейри. Она вернулась – естественно, с позором. Ни ей самой, ни ее супругу не хватало мужества признать случившееся. Семье и, возможно, общине легче было возложить вину на невидимый народец, чем пережить стыд и бесчестье за то, что было слишком человеческим. В данном случае не было нужды в сверхъестественном объяснении, но муж и семья предпочли вымысел или, по меньшей мере, попытались укрыться за вымыслом.
В другом пласте мы, похоже, имеем дело с настоящей общиной, в которой Т. М. пробыла некоторое время, но подозреваю, мы не услышим об этом, пока она сама не захочет нам рассказать. Может быть, это даже была религиозная или духовная община. Свидетельством тому – их строгая фруктовая диета и экстравагантные взгляды. Все эти разговоры о левитации и силе мысли свойственны восточным культам. Когда мы говорим о «промывании мозгов» молодежи, имеются в виду лишь методы убеждения; молодежь всегда сама жаждет этого «промывания» и с энтузиазмом ему поддается. Наверное, наша вина в том, что мы не озаботились приучить их к здоровому скептицизму.
Мой оптимизм основывается на деталях, которые обнаруживаются в ее рассказе. Метод повествовательного изложения, распространенный в психологии, ущербен и ненадежен до тех пор, пока пациент не подойдет к достоверным подробностям сам, без понукания терапевта. Да, иногда она вводит что-то новое в свою историю – мужчину на автобусной остановке, – но у нее было двадцать лет на то, чтобы эту историю мысленно отточить, пусть и неосознанно. Каждая деталь в ее истории имеет значение и может быть пересмотрена и представлена в новом и позитивном свете. Каждая деталь – это камешек в мозаичном узоре того, что в глубине души она рвется сообщить.
Деталь, которая радует меня больше всего, – это, на первый взгляд малосущественный, образ жучка, вернее, жучков, усаживающихся в лесу вместе, имитируя цветок. Лес с его извилистыми тропами – это подсознание, пытающееся стать сознанием. Образ живого цветка-облачка – это то, что Юнг называл мандалой: круговой лейтмотив полного единения. Разлетевшиеся жучки – это символ ее растревоженной души; жучки, вновь объединяющиеся в безупречный цветок, или мандалу, есть галлюцинаторное исполнение желания Т. М., проекция ее глубинной тяги полностью восстановить единство ее смятенной души. Ее семья и возвращение в семью – это выражение того же неодолимого желания воссоединиться, только на физическом уровне. Облако-цветок – это образ ее души.
По Фрейду, люди, страдающие амнезией, полной или частичной, всегда подсознательно стремятся воссоздать ситуацию, послужившую причиной выпадения памяти. Вполне возможно, что ей это удалось. С того самого момента должен был начаться процесс восстановления памяти. Первым и наиболее важным действием для нее стало возвращение домой. Она сообщила мне: первое, что ей хотелось сделать, когда она воссоединилась с семьей, – это отправиться в Аутвудс вместе с братом. Она была готова вернуться, так сказать, на «место преступления». Это был громадный шаг на пути к выздоровлению.
Т. М. считает, что я не воспринимаю ее рассказа всерьез. Напротив, я отношусь к ее рассказу очень даже серьезно. Я рассматриваю его скорее как сон, который мог ей присниться; только это выстроенный сон, созданный из дыма и зеркал, за которыми она прячется от своей личной истории. В ее сказочной стране она прячется от самой себя. Думаю, когда будет готова сама, она вспомнит, где была все эти двадцать лет. Можно стимулировать процесс вспоминания психиатрическими методами, но это все равно что теребить засохший бутон, дабы он распустился в живую розу. Я предпочитаю интерпретировать ее грезу таким образом, чтобы она могла, опираясь на мое толкование, по-новому рассказать о случившемся с ней. Рассказать все ту же свою историю, но с моим концом.
У меня будет еще одна, последняя, встреча с Т. М. Не уверен, что она расскажет что-нибудь новое о том, где была в действительности. Но я смогу добавить к ее рассказу новые подробности и указания на то, куда она движется. Я намереваюсь попробовать нечто, что хотя бы заложит фундамент для пристраивания другого конца к ее конструируемой на ходу истории.

41

Майкл Клири, ее муж; Патрик Боланд, отец покойной; трое братьев Кеннеди и ее тетка; четверо местных жителей, включая шанахи (ирландского сказителя) Джона Данна, – все были признаны виновными в предумышленном убийстве. В ходе судебного процесса, происходившего в суде Клонмела, все обвинения в убийстве были смягчены и переквалифицированы в непредумышленное убийство. Трое обвиняемых были освобождены от наказания. Патрик Боланд получил шесть месяцев заключения, так же и Уильям Кеннеди, но с добавлением тяжелых работ. Джеймс Кеннеди получил полтора года тюрьмы, тогда как его брат Патрик Кеннеди – пять лет за участие в захоронении тела. Майкл Клири был приговорен к двадцати годам каторжной тюрьмы за непредумышленное убийство. После всего пятнадцати лет в тюрьме Мэриборо в Австралии он был освобожден 28 апреля 1920 года с пособием в 17 фунтов 13 шиллингов и 4 пенса. Эмигрировал в Канаду, в Монреаль, где и провел остаток жизни. Все время, проведенное в заключении, Майкл Клири упорно утверждал, что не убивал своей жены, и до самого своего конца верил, что фейри подменили ее.
Краткое изложение фактов,
установленных в ходе Дела по обвинению Майкла Клири, 1895 г.

Когда Тара влетела в его кабинет перед началом сеанса, который планировался у них заключительным, Вивиан Андервуд с интересом отметил перемену в ее манере одеваться. Черные джинсы, просторная футболка, кеды и широкие блестящие браслеты исчезли, также исчезли и темные очки. Их сменили темная юбка в обтяжку, туфли без каблуков и матовые черные колготки. Плюс бордовый облегающий свитер с треугольным вырезом. Буйные кудри, которые она к предыдущим сеансам собирала в скромный «конский хвост», на сей раз были рассыпаны по плечам, блестящие и каштановые. Ногти покрыты алым лаком. Глаза сияли. Минимум косметики: лишь губы, на которых играла манящая улыбка, тронуты нежно-розовой помадой.
Празднует окончание наших бесед, с мрачным удовольствием отметил Андервуд. Приятно было видеть изменения в ее наряде. Явный признак улучшения. Наряд, как прекрасно знал Андервуд, говорит за пациентов, когда те неразговорчивы; одежда раскрывает секреты, тайные желания и уязвленные чувства, когда человек, носящий ее, лишается дара речи. Андервуд также знал, что иногда одежда – это просто одежда.
– Это наша последняя беседа, Тара, – сказал он. – У нас с вами было немало увлекательных бесед, но польза от них, похоже, исчерпалась.
– Я многое узнала из разговоров с вами, – отозвалась Тара, выщипывая ворсинки из свитера. – Такое чувство, будто это последний день в школе.
– Несомненно. И, как прежде, выбирайте, где вам сесть.
– Давайте посмотрим: письменный стол с креслом будет означать деловую защитную позицию; диван – возможно, склонность к интимности; кресла у камина интересны, если притвориться, что мы равны… нет, выбираю все те же кресла у окна – ближе к свету, к новым идеям.
– Недурно, – сказал Андервуд и подумал: «Боевой настрой – это что-то новое».
– Я наблюдала за тем, как вы наблюдаете за мной. – Тара скосила на него глаза, как бы пародируя его пристальный взгляд.
– И что же, по-вашему, я видел?
– О, вы все разложили по полочкам. Вы знали: все, что я говорю, означает что-то еще. Уверена, это все как-то укладывалось в общую картину, которую вы себе нарисовали.
Андервуд кивком показал на кресло, и она заняла свое место у окна. Он закурил сигарету и перед тем, как сесть самому, сходил за тяжелой стеклянной пепельницей. Рядом с одним из кресел стоял маленький восьмиугольный столик, на него он и поставил пепельницу.
– Вы говорили со своим братом. Или с его женой, милой домашней богиней-психологом.
– Вовсе нет. Пит отказался обсуждать что-либо, что вы говорили ему обо мне. Признаюсь, я пытала его. Но он ни в какую. А что до Женевьевы, то она ужасно умна, достаточно умна, чтобы понимать, как мало на самом деле знает. Во всяком случае, это не имеет значения.
– Почему не имеет значения, Тара?
– Потому что у вас, несомненно, сложилась своя теория. Вы не верили ни единому моему слову. А ваше слово намного весомее моего, не так ли?
– Разве?
– О да. Взгляните на все эти впечатляющие дипломы на стенах. В аккуратных рамочках. Вы старый, мудрый, проницательный и знаете все на свете, тогда как я… – здесь Тара скрестила пальцы и подперла щеку, – я всего-навсего юная девушка.
Она взмахнула на него ресницами.
– Вы сегодня сердиты.
– Немного.
– Но вы ведь не юная девушка, не так ли, Тара? Вам ведь не шестнадцать?
– Нет. Я намного старше. Я не знаю, что произошло. Я отсутствовала шесть месяцев, но за это время повзрослела на двадцать лет. Мое тело не изменилось, изменился разум. Во всяком случае, созрел. Может быть, за эти шесть месяцев я повзрослела больше, чем на двадцать лет. Сложность в том, что некоторые из людей, которые оставались здесь, ничуть не повзрослели. Их примитивность иногда просто бесит. Как мои мама и папа. О, я люблю их. Жизнь за них отдам. Но они смотрят дерьмовый телевизор, читают дерьмовые газетенки и повторяют фразы, которые подхватили в своих дерьмовых телепередачах и дерьмовых газетенках. Понимаете, какой кошмар видеть это?
– Думаю, что понимаю.
– Я надеялась увидеть дома их, – с горечью продолжала Тара. – Но увидела, что от них прежних осталась одна оболочка. Шелуха. Они допустили, чтобы время унизило их, а не прибавило зрелости. А мой брат. Питер. В молодости он был как прекрасный зверь. В нем пылал огонь. А сейчас он просто усталый отец, целыми днями кует подковы, согнувшись над наковальней. Где он, мой прежний брат? А его очаровательная жена – по локоть в готовке и уборке ради своей семьи.
– Это называется любовь, Тара, – ответил Андервуд. – Они это делают, потому что любят своих детей. Как твои родители любили тебя.
– Но разве ради этого обязательно жертвовать душой? Обязательно?
– Да, они должны были отдать вам с Питером часть своей души, и они это сделали. Они теперь не те, какими ты оставила их.
– Кроме Ричи. В нем по-прежнему жив свет. Он не пошел на компромисс. Но он умирает.
– Да, Ричи. Питер рассказал мне кое-что об этом. Печально.
Андервуд встал, отошел к письменному столу и, вернувшись, предложил ей бумажный носовой платок.
Тара промокнула глаза:
– Ричи, Питер. Они были как деревья в цвету.
– Как и вы.
– Я по-прежнему такая! – яростно возразила она.
Несколько минут они сидели молча. Андервуд хотел, чтобы Тара насытилась гневом и враждебностью, хотел дать ей успокоиться, прежде чем предложит то, что намеревался предложить. Сейчас же она была перевозбуждена. Поэтому он с безучастным выражением смотрел в окно.
Тучка скрыла солнце. Слегка потемнело. Что-то скрипнуло в кабинете. Словно чтобы не дать себе задремать, Андервуд проговорил:
– У меня возникла идея попробовать кое-что новое, если вы не против. Так сказать, последнее усилие – посмотрим, не получится ли побольше узнать о том, где вы были все эти годы. Но только с вашего согласия и с вашим участием.
– Часом, не электрошок, нет?
– Господи, нет, конечно! Стыдно сказать, в былое время я этим чересчур увлекался. – Его лицо помрачнело. – Откуда такие мысли?
Тара ответила ему с тонкой улыбкой:
– Просто пытаюсь прикинуть, какие карты у вас в рукаве.
– Ничего столь жестокого, обещаю. Теперь я, скорее, стараюсь проникать в подсознание на цыпочках, а не ломиться тараном.
– На цыпочках, значит. По правде говоря, я готова на что угодно. Ничего не боюсь.
Андервуд встал и подошел к столу, поднял тяжелые, в дубовом каркасе, старинные песочные часы и поставил их на подоконник. Стоя спиной к Таре, он не заметил красный промельк, когда она тронула пальцем свой язык, а даже если бы и заметил, то подумал бы, что это всего лишь алый ноготь.
– Сейчас я их переверну – следите, пожалуйста, не отрываясь. Я собираюсь применить некоторые методы релаксации и задам вам несколько вопросов. Готовы?
– Да.
– Я вас не пугаю?
– Нет.
– Тогда приступим. Просто сосредоточьте взгляд на песке.
Он перевернул часы, и светло-коричневый песок тонкой струйкой потек в изгиб нижнего сосуда, нарастая на донце, как юбка, вздуваемая ветерком; крохотная светлая полоска отражалась на стекле позади струйки. С тенью улыбки на губах и странной жадностью в широко раскрытых карих глазах Тара не отрываясь следила за сыплющимися песчинками.
Андервуд наблюдал за тем, как она наблюдает.
– Через минуту, – сказал он, – я попрошу вас задумать ключевое слово, но пока, будьте так добры, просто смотрите на песок. Приятное чувство, не так ли? Между прочим, вы совершенно расслабились самостоятельно. Такое состояние для вас естественно. Через минуту я предложу вам задумать ключевое слово. Задумайте, но мне пока не называйте.
Начинаем. Вы слышите мой голос. Начинаем. Вам приятно, вы только что снова расслабили руки. Я видел, как это происходит, это хорошо, значит вы счастливы и чувствуете себя чудесно, расслабились, меняетесь. А теперь, когда вы расслабили руки, можете расслабить и плечи, и напряжение вокруг шеи тоже уйдет. Прекрасно. Я вижу, как это происходит, и опять же вы все это делаете самостоятельно.
Внешние звуки отдаляются. Внешние звуки слабеют. С каждым разом, как вы опускаете веки, все трудней держать глаза открытыми.
Песок уносит туда, где хочется быть, да? Все правильно. Можно отправиться туда. Можно освободиться от того трудного времени. Оно не нужно, можно освободиться от него. Как хорошо чувствовать, что оно уходит, правда? Конечно правда. Интересно, насколько глубоко можно сейчас погрузиться в транс.
Интересно, насколько глубоко. Интересно. Интересно, что произойдет, когда освободишься от того тяжелого времени. Интересно. Интересно, что произойдет.
Тара сидела с закрытыми глазами, подавшись головой вперед. Дыхание ослаблено. Руки тяжело свисают по бокам.
– Интересно, что произойдет, когда освободишься от того тяжелого времени. Интересно.
Тара слегка двинула головой и пошевелила губами. Невнятно произнесла:
– Может, он придет?
– Кто придет? – спросил Андервуд. – Кто может прийти?
Тара облизнула губы, словно они пересохли.
– Может, – опять невнятно произнесла она, очень медленно, – он придет.
«Не торопи ее, – придержал себя Андервуд. – Отступи».
– Не знаю, полностью ли вы расслабились, – мягко проговорил Андервуд. – Проверим, можем ли мы пойти дальше. Дальше.
– Да. Дальше.
– Тогда пойдем дальше.
– Дальше.
– Тогда пойдем дальше.
– Дальше.
– Тогда пойдем дальше.
Затем произошло нечто неожиданное. Андервуд почувствовал, что у него самого слипаются глаза. Он с усилием открыл их и посмотрел на осевшую фигуру Тары, уже не уверенный, сколько раз повторил последнюю фразу. В голове был туман, и ему еще слышались собственные слова, возвращающиеся к нему эхом, медленно вздымающейся волной – протяжные и тягучие; и это ощущение сопровождалось темнотой, смутной тенью, накрывшей кабинет. Веки его снова опустились. Он отчаянно боролся с их неимоверной тяжестью.
Наконец он открыл глаза, но только чтобы увидеть, как Тара сидит, выпрямившись в кресле, ее прекрасные огромные карие глаза широко раскрыты и внимательно смотрят на него. Смотрят не мигая, голова настороженно поднята, словно она не уверена в некоем результате. Он чувствовал, что сознание вновь мутится, и ничего не мог с собой поделать. Он был беспомощен, не способен сопротивляться, словно гипноз обернулся против него самого. Сознание погружалось во тьму, или будто бы смутные волны прилива накатывали на него, как на песок ночного берега. Невозможно тяжелая голова упала на грудь, и под пристальным взглядом Тары он мог думать лишь о том, как невероятно прекрасны ее ореховые глаза; и в их влажном уголке блестело радужное отражение песочных часов. Он погружался во тьму и не мог остановиться. Веки сомкнулись, и он перестал сопротивляться.
Андервуд очнулся и приоткрыл глаза; неизвестно, как долго он спал. Но Тары в кресле рядом с ним не было. На ее месте сидел мужчина и не отрываясь смотрел на него. Андервуд инстинктивно повернул голову, чтобы бросить взгляд на песочные часы. Песочная струйка еще продолжала течь.
С огромным усилием Андервуд повернул голову обратно и воззрился на фигуру в кресле. Человек теперь был хмур. У него было дочерна загорелое обветренное лицо, которое нуждалось в бритве, грива волос спускалась до плеч и где-то среди кудрей блестела серьга. На нем были белая рубаха без воротничка и черный жилет; мешковатые черные штаны собраны под коленями и заправлены в сапоги для верховой езды. От него исходил запах угрозы, мужского пота и оружейного металла.
Андервуда охватил первобытный страх. По спине пробежал холодок.
Человек подался к нему, скрипнув кожей кресла.
– Я уже пытался сказать вам, – произнес он тихо, но сердито. Голос его словно застревал в горле и не совпадал с движением чувственных губ. – Но вы не слышали.
Андервуд сделал усилие, чтобы встать, преодолевая невероятную тяжесть в теле.
– Где Тара?
Но человек опередил его и вскочил на ноги.
– Я уже пытался вам сказать, – повторил он и вытянул левую руку, указательный и средний палец широко раздвинулись.
Андервуд поднял руку, чтобы защититься, но слишком медленно: незнакомец коснулся выставленными пальцами век психиатра. Андервуд почувствовал удар, электрический разряд; он рухнул в кресло, и все вокруг погрузилось во мрак.
Через несколько мгновений сознание вернулось к нему. Теперь страшный незнакомец стоял над ним, подняв тяжелые песочные часы и готовый опустить их на голову Андервуда. Но он стоял неподвижно, застыв живой картиной угрозы. Воздух дымился, пахло озоном, и свет трепетал, как при ночной грозе.
Андервуд хотел было опереться о кресло, чтобы вскочить, но у него не было сил пошевелиться. Затем раздался треск, будто разодранного холста, и образ перед ним рассыпался на тысячи крохотных дрожащих радужных точек, словно потревоженных жучков в луче света. Сверкающий рой быстро собрался в новый образ, и теперь перед ним стояла Тара, которая, подняв руку, стискивала запястье незнакомца. Ни он ни она не оглядывались на Андервуда. Вперившись друг в друга взглядом, они словно пребывали в другом мире, равнодушные к присутствию психиатра. Опять раздался ужасный треск, и эта картина рассыпалась, и воздух вновь заполнили сверкающие жучки, которые мгновение спустя собрались в очередной образ. Теперь картина была совершенно иная: Тара обхватила лицо незнакомца белыми изящными ладонями и о чем-то умоляла. Человек плакал. Слезы казались голубыми в свете полярного сияния. Песочные часы, уже не оружие, катались по полу.
Картина рассыпалась и собралась в последний раз, представляя Тару, склонившуюся над Андервудом, раздвинутыми указательным и средним пальцем она нежно опустила ему веки.

Андервуд пришел в себя во второй раз. Тара сидела в соседнем кресле, пристально глядя на него грозными и немигающими карими глазами. Он оглянулся на песочные часы. На подоконнике, куда он их поставил, их не было. Он опустил глаза: о, вот они, валяются целехонькие на полу, откатившись по ковру на середину кабинета.
Психиатр с трудом поднялся, как человек, внезапно освобожденный от оков. Посмотрел вокруг, посмотрел позади себя. Опасный незнакомец бесследно исчез.
– Кого-то ищете? – поинтересовалась Тара.
– Где он?
Тара с прищуром посмотрела на него. С долгим, надменным, упорным прищуром.
Андервуд шагнул к своему письменному столу и заглянул за него, словно незнакомец мог прятаться там. Снова посмотрел на Тару. На песочные часы. Разложил на столе бумаги. Это были его записи о Таре. Некоторые профессиональные психологические термины были подчеркнуты или обведены в кружок старинной ручкой из письменного прибора на столе. Одна страница яростно исчеркана.
Андервуд подошел к двери и рывком распахнул ее. Посмотрел на лестничную площадку, в конец коридора. Затем, бросив Тару в кабинете, закрыл дверь и поспешил вниз по лестнице.
Его пожилая секретарша была занята полировкой своего стола. Согнувшись чуть ли не вдвое, со спреем в руке, она старательно орудовала тряпкой.
– Миссис Харгривс, вы не видели человека, который только что вышел?
Та взглянула на него:
– Нет, мистер Андервуд.
– А кто-нибудь входил?
– Нет. Я бы вам доложила. Как вы знаете.
– А выходил? И никого не видели, кто бы выходил?
– Я все время держу дверь на запоре, мистер Андервуд. Что вы тоже прекрасно знаете.
– В самом деле, миссис Харгривс. В самом деле.
– Что-нибудь случилось, мистер Андервуд?
Он погладил подбородок и, не ответив, резко развернулся и поспешил наверх в свой кабинет. Когда он вошел, Тара все так же сидела на своем месте у окна. Хотя успела поднять песочные часы и сейчас крепко держала, вызывающе зажав их между бедрами.
Андервуд встал над ней, уперев руки в боки и тяжело дыша. Она спокойно встретила его взгляд. Он достал сигареты, прикурил и глубоко затянулся, внимательно разглядывая ее.
– Вы применили ко мне контргипноз, – наконец проговорил он.
– Что за глупость, мистер Андервуд.
– Я знаю, вы это сделали.
Тара встала:
– Мне пора идти.
Она с тихим стуком поставила песочные часы на стол и, повернувшись к психиатру, протянула руку, чтобы попрощаться. Андервуд взглянул на ее руку так, словно в ней могла быть гадюка, бритва или какая-нибудь ведьминская штучка. Наконец вынул сигарету изо рта, загасил ее в пепельнице и пожал девушке руку, с осторожностью глядя на нее.
– Не так-то это просто, да?
Андервуд, не отпуская ее руку, сказал:
– Я бы хотел провести еще несколько сеансов. Бесплатно.
Тара покачала головой:
– У меня нет на это времени. Но спасибо за предложение.
Он отпустил ее руку. Она все-таки изменилась. Когда ему представили ее в первый раз, он подумал, что перед ним ребенок. Но теперь он видел зрелую женщину, мудрую той мудростью, о которой он мог только догадываться.
– Между прочим, мистер Андервуд. Насчет гистрионного расстройства личности. Им в такой же мере не нравится, что их называют фейри, как мне не нравится, что меня называют гистрионом, актеркой. Или еще как в том же роде. Кстати, – сказала Тара, – вам привет от миссис Ларвуд.
Андервуд покачал головой. Это имя ничего ему не говорило.
– Да ладно, не берите в голову. Прощайте.
– Прощайте, Тара.
Он смотрел, как она идет по кабинету, выскальзывает в дверь. Потом, закурив новую сигарету, стоял столбом, пока не докурил ее до фильтра. Раздавив окурок в пепельнице, поднял песочные часы и посмотрел на страницы своих записок. Еще раз внимательно оглядел помещение, будто продолжая сомневаться, не прячется ли кто за креслом, занавесями, под его столом.
Поставил часы обратно на стол и вернулся вниз к миссис Харгривс.
– Я так понимаю, что у мисс Мартин это был последний сеанс? – спросила та.
– Совершенно верно, миссис Харгривс. Скажите, была ли у нас когда-нибудь пациентка по имени миссис Ларвуд?
– Если только совсем давно, но, думаю, была. Да.
– Не могли бы вы поискать в архиве папку с ее историей болезни?
– Могу поискать. На сегодня мы закончили, мистер Андервуд?
Андервуд вздохнул:
– Знаете, что я вам скажу? Я, пожалуй, готов закончить вообще навсегда. Сегодня я буквальным образом заснул перед своей пациенткой.
– Что ж, – сказала миссис Харгривс, – если закончите, это будет вовремя. Посмотрим, смогу ли я найти для вас ту папку.

42

От колокольни, от белых домов,
От этих скудных лугов и пашен
Я к фейри ушла, к народу холмов,
Я не вернусь в селение наше.
Может, девочка взойдет на крыльцо,
К тебе постучится, матушка, в дверь,
Платьице как у меня, кудри, лицо,
Но это буду не я, ты ей не верь.

Лорд Дансени

Женевьева приготовила для семьи ланч: нежгучий чили с салатом и огромный каравай теплого, только что из духовки, хлеба. Джози помогала накрывать на стол и уронила нож на кафельный пол.
– Ой! – расстроилась Джози.
– Ничего страшного – говорят, это к гостю.
Джози стало любопытно:
– Кто говорит?
– Просто так говорится. Если уронишь нож, то придет мужчина, если вилку – женщина.
– Кто говорит?
– Люди.
– Какие люди?
– Многие.
– Это правда?
Женевьева выпятила нижнюю губу:
– Поторапливайся, копуша. Заканчивай накрывать на стол.
В кухню вошел Джек:
– Умираю с голода.
Отломил большой кусок от каравая.
– Прекрати! – закричала Джози. – Мы ждем гостя.
– Какого еще гостя? – спросил Джек у матери.
– Ты вымоешь наконец руки? Сколько раз я должна тебе повторять? Мой руки перед едой.
– Я помыл.
– Врешь! Небось выпускал кишки крысам. – (Джек только собрался возразить, как раздался звонок в дверь.) – Господи, кого там черт принес?
– Это гость! – закричала Джози.
– Какой гость? – заинтересовался Джек.
– Не давай ей открывать дверь, – сказала Женевьева Джеку.
– Почему?
– Пойди и открой сам! – заорала Женевьева.
Слишком часто это бывал коммивояжер в костюме, или уличный торговец в балахоне с капюшоном, или «свидетели Иеговы» в черном серже. Она закончила раскладывать столовые приборы, вполуха прислушиваясь к голосам у двери. Через мгновение подняла голову и увидела на пороге кухни Ричи, в футболке и джинсах.
– Ричи! Мы как раз садимся есть, – обрадовалась она, с размаху ставя на стол кастрюлю с чили. – Будешь с нами?
Ричи ничего не ответил. Женевьева снова посмотрела на него. Тот выглядел больным: его трясло, лицо было серое, глаза покраснели, в сузившихся крохотных, как пульки, зрачках чернело смятение.
– Что с тобой, Ричи?
Он помотал головой.
Джози влетела в кухню, протиснулась к нему и взяла его за руку.
– А мы знали, что ты придешь, – сказала она.

Питер был в мастерской, раскладывал подковы и гвозди по размерам. Флуоресцентная лампа у него над головой мигала, готовясь погаснуть, поскольку стартер сел. Всякий раз, как он убеждался, что жизнь проигрывает сражение энтропии, что лампы, подковы и гвозди нарушают строгий порядок, стоит лишь отвернуться, он также убеждался, что юмор и незлобивость – единственное спасение в таких случаях. Очевидно, что на все случаи жизни юмора и хорошего настроения ему не хватало.
В дверях появилась Женевьева:
– Тебе лучше зайти в дом.
– Что у вас там на этот раз?
– Это не дети. Это Ричи.
Он, щурясь, посмотрел на нее в ореоле от лампы, то гаснущей, то освещающей его лицо:
– Что с ним?
– Он сейчас у нас. Лучше тебе зайти.
Женевьева повернулась и пошла в дом, Питер последовал за ней со стальной подковой в руке.
Увидев бледного Ричи, который сидел у кухонного стола и весь дрожал, Питер закрыл дверь.
– Она ушла, – проговорил Ричи, не поднимая глаз.
– Что? – переспросил Питер.
– Она ушла.
– Кто ушел?
– Тара. Кто еще, ты думаешь? Ушла только что.
– Что значит «только что ушла»?
– То, что я сказал.
– Куда ушла?
– Понятия не имею.
– Ч-черт!
– Папочка ругается, – отметила Джози.
Женевьева повернулась к ней и вывела в гостиную. Джози все время протестовала. Она хотела остаться с гостем, ведь это она уронила нож, значит это ее гость. Их голоса звучали все громче. Затем дверь в гостиную с грохотом захлопнулась, и Женевьева скользнула обратно в кухню, тихая как тень.
Питер сел рядом с Ричи:
– Она что-нибудь сказала?
– Нет. Оставила записку.
Ричи сунул руку в задний карман джинсов и вытащил клочок бумаги. Бросил его на стол перед Питером. Тот внимательно прочитал и положил записку на стол. Женевьева схватила ее, быстро пробежала глазами и тоже положила на стол.
– Не верится мне в это, – сказал Питер.
– Хочешь чаю? – предложила Женевьева.
– Тебе что, сказали, что чай от всего помогает? – спросил Ричи.
– Черт, налей ему бренди! – сказал Питер.
– Черт, ты налей ему бренди! – ответила Жен.
– Не нужен мне ваш чертов бренди. Мне нужна Тара. Все, что мне нужно, – это Тара. Тара, Тара, Тара.
– Она забрала свои вещи? – поинтересовалась Женевьева.
– У нее мало чего было. Но то, что было, исчезло.
Питер снова взял записку и стал внимательно изучать, словно за это время на ней волшебным образом могло появиться более ясное сообщение. Увы, ничего нового, только прежнее:
«Ричи, я спасаю тебя. Спасаю от себя самой. Тара».
Питер положил записку и придавил подковой, словно чтобы ее не унесло ветром. Достал телефон и позвонил родителям. Поговорил с Мэри и быстро установил, что Тара побывала у них – навестить и попрощаться. Быстро закруглил разговор, повесил трубку и сообщил остальным, что Тару увезло такси.
– Значит, на сей раз не хренова белая лошадь, – заключил Ричи.
– Видимо, нет.
– Ну зачем ей приспичило к нам возвращаться? – протестовал Ричи. – Жил я себе не тужил… – Питер и Женевьева промолчали. Тогда Ричи сказал тихо: – Нет, тужил.
– Дай хоть по крайней мере покормлю тебя, – предложила Женевьева, материнский инстинкт не давал ей успокоиться. – Должна сказать, ты ужасно выглядишь.
– Я не голоден, Жен. Мне никакая еда в горло не лезет. Честно.
Тогда Женевьева вспомнила, что Ричи сегодня нужно в больницу:
– Разве не на сегодня тебе назначили очередную томографию? Перед биопсией? По-моему, сегодня?
– К черту все это.
– Исключено, – сказала Женевьева. – Тара Тарой, а ты сейчас едешь в больницу, пока я тебя сама туда не потащила. Питер отвезет тебя.
– Отвезу, – сказал Питер. – И подожду тебя там.
Ричи собрался было спорить, когда дверь открылась и в кухню вошла Зои, после душа благоухая шампунем, прелестная и жизнерадостная и совершенно не подозревающая, какой тут происходит разговор.
– Привет, Ричи! – поздоровалась она с широченной улыбкой. – Не знала, что ты здесь.
– Привет, дорогая!
– Помнишь аккорды, которые ты показал мне? Я их разучила. Очень старалась. И у меня здорово получается. Ну, неплохо. И та гитара мне нравится.
– Прекрасно, дорогая.
– Можно, я покажу, как у меня получается? Принесу гитару и покажу?
– Сейчас не время, Зои, – сказала Женевьева.
– Все в порядке, – успокоил ее Ричи. – Я хочу послушать.
– Сейчас действительно не время, – твердо сказал Питер, строго глядя на Зои.
Ричи встал:
– Ерунда. Неси гитару, Зои. Хочу посмотреть, чего ты достигла.
Зои взглянула на Питера, потом на мать, начиная догадываться, как некстати ее энтузиазм. Но Ричи настаивал, и Женевьева наконец коротко кивнула ей. Зои пошла наверх за гитарой, а Ричи, не дожидаясь приглашения, направился в гостиную. Все дети собрались там: Эмбер, Джек и Джози. Ричи тяжело опустился на диван и попросил детей выключить телевизор, потому что сейчас будет играть Зои. Уловив состояние Ричи, Джек уступил и щелкнул пультом.
Вернулась Зои с гитарой, села и застенчиво стала ее подстраивать. Питер и Женевьева стояли возле двери. Зои зарделась. Затем пробежала пальцами по струнам.
Секвенция была несложной, но Зои сыграла так, как учил ее Ричи, точно и чисто. Она повторила секвенцию уже более уверенно, и Ричи засмеялся от удовольствия. Воодушевленная Зои заиграла громче. Вдруг плечи у Ричи затряслись и он тихо зарыдал. Увлекшаяся Зои продолжала играть. Затем подняла глаза и увидела, что все дети смотрят не на нее, а на Ричи. А тот наклонился вперед, закрыл ладонью глаза, плечи трясутся, и наконец зарыдал в голос.
Зои прекратила играть.
Женевьева шагнула вперед и положила руку на плечо Ричи.
– Господи, – проговорила Зои, – неужели звучало так ужасно?

Питер хмуро сидел в приемном покое рентгенологического отделения Королевской больницы Лестера. Кроме него, тут был еще народ: другие пациенты, ожидающие своей очереди на снимок, или родственники пациентов, ожидающих очереди на снимок. Вид у всех был оцепенелый, сонный. Ричи был внутри, у рентгенолога, уже долго – слишком долго, думалось Питеру. За это время татуированный санитар привез на каталке пожилого мужчину и увез обратно; двое полицейских привели человека без рубашки и с рукой на перевязи. Оба, пожилой и арестант, прошли положенную процедуру за то время, пока Ричи был у рентгенолога. Питер надеялся, что это не означает чего-нибудь совсем плохого.
Он воспользовался временем ожидания, чтобы, выйдя в коридор, снова позвонить родителям. Мэри расфилософствовалась; он узнал, что Тара чем дальше, тем больше действовала ей на нервы, и был не удивлен. Он уловил в ее голосе что-то похожее на облегчение. Поговорил Питер и с отцом; Делл, напротив, был вновь в смятении, но старался казаться безмятежным. Он предположил, что Тара снова вернется, когда будет к этому готова.
Однако в глубине души Питер понимал, что это не так.
Позвонил он и Женевьеве. До этого у них не было времени поговорить подальше от ушей Ричи об исчезновении Тары. Вот же маленькая дрянь, сказал Питер. Женевьева призвала его не судить Тару чересчур строго, ведь в их с Ричи отношениях могло быть такое, о чем они ничего не знают и о чем недавние события могли напомнить Таре слишком остро.
Питер вернулся в приемную. Ричи еще не освободился. Питер закрыл глаза. Время шло. Он не был уверен, спал ли он, когда почувствовал, что кто-то над ним стоит.
Это был Ричи.
– Непонятные дела, – сказал он.
Питер вытаращил глаза, просыпаясь:
– Какие дела?
Ричи хмыкнул и сморщил нос:
– Эта штука пропала.
– Какая штука?
– Да та. Опухоль.
Питер подумал, что, должно быть, все еще спит. Провел широкой ладонью по лицу:
– Что значит «пропала»?
– Не могу объяснить. И они не могут. Хотят снова все повторить.
– Снова все повторить?
– Да. Томографию.
Питер встал:
– Можно как-нибудь пояснее? Пожалуйста, Ричи.
Вышел старший врач-консультант, крепкий мужчина с короткой бородкой и лысиной, похожей на монашескую тонзуру.
– Готовы? – уточнил он у Ричи.
– Что происходит? – поинтересовался Питер.
– Можно, он пойдет со мной? – попросил Ричи консультанта. – А то мне как-то не въехать.
Консультант обратил к Питеру лучистый взгляд. Погладил бородку:
– Не возражаю.
В служебном помещении при рентгеновском кабинете консультант подвел их к компьютерному монитору. На экране были два снимка рядом. Он указал на правый:
– Вот предыдущая томограмма вашего друга, снятая несколько дней назад. Опухоль хорошо видна, размером аж с виноградину. – Потом он указал на левый снимок. – А это сегодняшняя томограмма. Опухоли нет.
– Ошибка, – сказал Питер.
– Точно так же подумал и я, – ответил консультант. – Обычно мы снимки сразу не сравниваем, просто проверяем навскидку, надо же убедиться, что машина не барахлит, а тут рентгенолог сразу углядел отличие, прежде чем позвал меня. Сперва я подумал, как и он, что это снимки двух разных людей. Но взгляните: вот, вот и вот. Нет сомнения, что это сканы одного и того же мозга.
– Так куда же она делась? – удивился Питер. – Куда пропала опухоль?
Консультант подпер губы кулаком и уставился на Питера. У него не было ответа.
– Она не могла просто взять и исчезнуть! – воскликнул Питер.
– Я хочу проверить все еще раз, – сказал консультант.
– Не могла она просто взять и исчезнуть.
– За все годы своей работы не видал подобного, – проговорил консультант, – но порой такое происходит, и это называется «спонтанная ремиссия». – Он повернулся к Ричи. – Вы в Бога верите?
– Нет, – отрезал Ричи. – И теперь тоже не собираюсь.
– Я тоже, – сказал консультант. – Дело в том, что, если вы не верите в чудеса, остается лишь красивая и неразрешимая тайна.
– Я не против тайны, – ответил Ричи, – если это значит, что опухоль могла пропасть.
Консультант, казалось, улыбался и хмурился одновременно.
– Ну что, повторим томографию?
– Я готов, – согласился Ричи. – Подождешь меня, Питер?
– Я прямо за дверью, брат, – сказал Питер. – Прямо за дверью.

43

Слушай голос луны
Вздымающей волны морей
Садись ко мне на коня
Будь любовь невестой моей.

«Невеста», слова Кейт Расби

Спустя недели две после второго исчезновения Тары семья отправилась днем погулять в Аутвудс. Питер и Женевьева, Эмбер и Джози. Джек тоже был там, хотя Питер сказал: спятил ты, что ли, никакого воздушного ружья ни в коем случае. Был и Ричи, ставший своим в «Старой кузнице». Он нес Джози на плечах по лесу. Самым, наверное, необычным было то, что Зои изъявила желание поехать с ними и притащила с собой своего друга с дредами. Друг с дредами был очень рад, потому что считал Ричи крутым. Он видел его выступление в «Белой лошади».
Среди знатоков пошел разговор, что старый лабух в хорошей форме и выдает что-то новенькое впервые за десять лет. В «Призрачной карете» было не протолкнуться. Все в местном музыкальном мире кивали с умным видом, как бывалые рецидивисты, и говорили: Ричи, да, этот Ричи, он смыслит в гитаре; да, этот Ричи классно лабает. Отчего-то каждый заявлял, что слышал его прежние вещи, и отчего-то каждый хотел с ним познакомиться.
Что до самого Ричи, то он очень тосковал по Таре, но он работал над песней, в которой говорилось, что вторая рана никогда не бывает такой мучительной, как первая. Там были строки о шраме поверх старого шрама. Песня была еще не закончена, но он работал над ней. Однако более чудесным, чем песни, было исчезновение опухоли, а с нею и его головных болей. Страшные слепящие мигрени, появившиеся вместе с возвращением Тары, с ней и ушли. Какое-то невероятное совпадение – совпадение, о котором Ричи не любил слишком много думать, но почему-то именно эта мысль не оставляла его.
Последующие сеансы томографии не показали ничего. Это было как дурной сон. Никаких признаков того, что в мозгу когда-либо существовала какая-либо опухоль. Ни медицинская наука, ни экспертное мнение, ни обширный врачебный опыт не могли сказать о происшедшем ничего, кроме: «Благодарите Бога!»
Он и благодарил – благодарил как мог, разве что не вставал на колени. Душевные страдания позволили ему увидеть мир омытыми глазами. Новый свет заполнил его жизнь и замедлил время. К тому же Ричи нашел подлинную семью и был принят ею. После ухода Тары он часто ужинал в «Старой кузнице» и любил бывать там. Когда бесконечная болтовня, детская возня и ссоры надоедали ему, он просто уходил без слов, чтобы появиться на другой день вечером после того, как Питер заканчивал работу.
– Что, Ричи ушел? – могла спросить Женевьева.
Кто-нибудь в доме мог ей ответить.
Никто не возражал против его периодических появлений и не считал их вторжением в жизнь семьи. Женевьева готовила немного больше еды или заворачивала остатки, чтобы он прихватил домой, чему он бывал очень рад. Она поставила себе целью откормить его и заставляла есть побольше. Если обнаруживала, что он ускользнул во двор покурить, отбирала сигарету и затаптывала ее:
– Никакого курения на участке.
– Что за дела! У вас прямо-таки тюремный режим.
– Ничего подобного. В тюрьме разрешают курить. Ты голоден? Съешь чего-нибудь.
Питер очень радовался его приходу. С Ричи было интересно. Он пытался научить детей, как завораживать крыс и мышей, чтобы те покинули дом и участок. Рассказал, что этому его научила Тара и что с тех пор, как она продемонстрировала свое искусство, он больше не видел у себя на кухне ни единой мышки. Никто ему не поверил.
Но ему и Питеру предстояло наверстать разговоры и приключения, упущенные за двадцать лет, а Питеру освободиться от накопившегося за то же время чувства вины. Он уже взял на себя обязанность возить Ричи на выступления: в конце концов Ричи должны были на какое-то время лишить прав за вождение в нетрезвом виде. Кроме того, Питер платил Ричи за регулярные уроки игры на гитаре Зои. Тут они, правда, поспорили.
– Не стану я брать с тебя деньги. Попроси я двадцать лет назад плату за такое, ты и слушать бы меня не стал.
– Сейчас не двадцать лет назад.
– Ты назвал бы меня капиталистической гиеной или кем похуже.
– Ладно, бери и сделай довольный вид.
– Прислужником торгашей. Лакеем.
– Мы установим тебе приличную почасовую ставку.
– Да пошел ты куда подальше со своей ставкой. Если захочу учить Зои, то только по дружбе. Пес империализма.
– Так не пойдет. Если бесплатно, ты всегда сможешь извиниться и слинять, правильно? Не на этой, мол, неделе, извините. На этой я малость занят. Дела. Уж я-то тебя знаю.
– Да ну?
– Да, знаю. Я хочу, чтобы она брала настоящие систематизированные уроки, платить за них и получать отчет.
– Что значит «получать отчет»? Я в жизни никому не давал отчета и не собираюсь.
Пришлось Женевьеве пристыдить их, чтобы они прекратили препираться:
– Вы, двое, все еще спорите? Ради бога!
На самом деле спор шел вовсе не об уроках музыки, и она это понимала.
Они шли по лесу, Джози восседала на плечах Ричи, две собаки прыгали перед ними и сновали зигзагами по тропинке. Никаких колокольчиков; только ржавые тени засохшего папоротника и ежевичных плетей, да первобытный запах сырой палой листвы, да грязь под ногами. Они подошли к древним зелено-серым скалам, покрытым пятнами лишайника, которые зимний холод окрасил в мармеладный цвет.
– Вот где она, по ее словам, сидела, – сказал Ричи; все остановились и воззрились на таинственные камни.
Все молча застыли, словно ожидая, что камни загудят, или задрожат, или как-то еще заявят о себе. Но кругом царила пронзительная тишина сырого леса, которую резко нарушило воронье карканье.
Женевьева вздрогнула. Оглянулась вокруг. Спросила:
– Где Джек?
Джека среди них не было. Все принялись оглядываться. Нету Джека.
– Джек! – позвала Женевьева.
Лес ответил им пустынным зевком.
Женевьеву охватила тревога.
– Кто-нибудь видел его?
– Нет, – ответила Эмбер.
– Нет, – ответила Джози.
– Мне кажется, он пошел в ту сторону, – сказал приятель Зои. – За собаками.
Питер нервно взглянул на Ричи. Женевьева уже торопливо шагала в указанном направлении. Позвала на ходу:
– Джек!
Ну наконец-то, вот он, стоит на небольшом возвышении, частично скрытый другими камнями, и не отрываясь смотрит в ту сторону, где деревья и кустарник растут гуще всего. Деревья были голые, но плотные заросли ежевики представляли хорошее убежище. Собаки тоже насторожились, застыли, глядя на то же место, словно ждали легчайшего шевеления, чтобы ринуться в заросли.
Мать подбежала к нему и обхватила сзади.
– Что такое? – недовольно сказал Джек. – Что случилось?
– Ничего, – с облегчением ответила мать, уже стесняясь своего глупого порыва. – Дурачок. Мне на секунду показалось, что ты потерялся.
– Мне уже тринадцать! – возмутился Джек.
– Да, конечно, – смутилась мать. – На что ты смотришь?
– Даже не знаю. Мне показалось, что кто-то наблюдает за мной. С дерева. Вон там.
Женевьева посмотрела на гущу засохшего папоротника и мокрого кустарника. Но никого не увидела.
– Мне показалось, кто-то следит за нами, – повторил Джек.
Женевьева поцеловала его:
– Идем к остальным.
Они вернулись к прочим членам семейства, ожидавшим их у камней. Аутвудс, который мог мгновенно показаться таким чуждым и враждебным, вновь стал привычным и уютным.
Джек что-то заметил в лесу, учуяли и собаки. Кто-то наблюдал за ним. Но раскрыть, кто это был, значило бы раскрыть того, кто все время рассказывал эту историю. И как уже говорилось, все зависит от этой детали.
Тара ушла, и на сей раз ушла навсегда. Не оставив никаких дополнительных сведений. Она пыталась рассказать все, что поняла относительно случившегося с нею, но ее или не хотели слушать, или находили ее историю слишком тревожной или слишком сомнительной, а потому невероятной. Может, это было своеобразное иносказание, а может, она говорила чистую правду о том, что произошло.
В конце концов, двадцать лет – большой срок. Мы уже не те, что были. Старые друзья, возлюбленные, даже члены семьи – все мы посторонние, у которых случайно оказались знакомые лица. Мы не имеем права утверждать по прошествии стольких лет, что знаем кого-то, и для Тары это оказалось невыносимым. По крайней мере это я могу сказать с уверенностью. И вот она сбежала во второй раз, поскакала через леса, пересекая кристальные ручьи и широкие луга, в богемную страну света и огня, туда, где солнце и луна встречаются на холме.

Эпилог

Наша жизнь – это мифическое путешествие, счастливого завершения которого по-прежнему нужно добиваться.
Терри Уиндлинг

Майский праздник четыре месяца спустя после исчезновения Тары. Погода солнечная, в небе ни облачка. Вокруг «Старой кузницы» все буйно цвело: жарко цвела вишня перед домом, не отставала от нее яблоня рядом, сирень и благородный каштан за домом рвались последовать за ними. Бушевала весна, воздух был густой от пыльцы.
Питер погрузил в грузовик все необходимое для выезда на работу. Потом нырнул обратно в мастерскую за средством от конского ламинита и еще одной коробкой подков. Выйдя из темной мастерской, щурясь от яркого солнца, он заметил, что Зои с кем-то разговаривает перед домом.
Огромная живописная вишня раскинула свой феерический жемчужно-розовый полог у подъездных ворот, и Зои стояла под ним. На ней было прелестное платьице в цветочек и шлепанцы, открывающие ее голые, тонкие, как у жеребенка, ноги теплому весеннему солнцу. Она провела рукой по длинным шелковистым волосам, и солнце замерцало в их темных волнах, как тихое пламя. Она приподняла их над ушами, и свет в них вспыхнул и снова потускнел.
Питер оценивающе посмотрел на мужчину, с которым она разговаривала. Он был хорош собой, изрядно старше, чем Зои. Дочерна загорелый, как человек, проводящий много времени или работающий на открытом воздухе, и сквозь густые темные волосы поблескивала золотая серьга в ухе. Он улыбался и поддразнивал ее, сверкая белыми зубами, и указывал на верхние ветви вишни.
Питер решил подойти и посмотреть, что происходит. С коробкой подков под мышкой, он пересек двор. Но когда мужчина увидел направляющегося к ним Питера, лицо его изменилось. Он протянул Зои руку, прощаясь, и подозрительно быстро пошел прочь.
Когда Питер поравнялся с Зои, тот уже был в нескольких ярдах от них и садился в белый фургон. Питер и Зои смотрели, как он отъезжает.
– Кто это был? – спросил Питер.
– Понятия не имею.
– Что он хотел?
– Я только что вышла позвонить. Стою здесь, а он спрашивает, можно ли ему сорвать несколько веток. Говорит, он обожает цветы вишни. Нельзя ли, мол, принести лестницу, взобраться и срезать несколько веток, а я говорю: и много вы хотите срезать? Он смеется и отвечает: да так, самую малость. И я уже собиралась сказать, что пускай срезает, не жалко, то есть их же масса, правильно?
– Правильно.
– Потом он посмотрел и увидел тебя. Ты спугнул его, пап.
– Так-таки и спугнул.
Они стояли под цветущей вишней, глядя на дорогу, хотя белый фургон давно уехал.
– Зои!
– Да, пап?
– Если он снова появится…
– Сказать, что он не получит никаких цветущих веток.
– Правильно.
Зои порывисто обняла отца и чмокнула в щеку. Но прежде чем войти в дом, еще раз оглянулась на дорогу.

От автора

Всякое литературное произведение есть составная конструкция. У этой истории множество предшественниц, но ускользающая природа ее правдивости подтверждается тем, сколько раз она способна мутировать. Между тем мое стремление предварять главы цитатами обусловлено не притязанием на какое-либо равенство с их авторами, но желанием намекнуть лишь на некоторых из тех писателей – нынешних и прежних, – в чьем творчестве торжествует сплав реализма и фантастики.
Поразительные и выдающиеся писатели и музыканты дали мне личное разрешение использовать их замечательные строки в качестве эпиграфа к главам моей книги: это Антония С. Байетт, показавшая мне, как во вдохновенном творчестве стирается грань между фантазией и душевной тревогой; Джон Клют, чьи высказывания о Шекспире я цитирую, – литературный критик, эссе которого все равно что хлеб для голодного; писатель и музыкант Чарльз Де Линт, который обладает энциклопедическими знаниями в области фольклора и изящно применяет их, сочетая классическую фантастику с литературным мейнстримом; Урсула Ле Гуин, возможно умнейшая женщина планеты, которая пишет фантастику, не оставляющую у вас сомнения, что вы читаете об «этом» мире; Кейт Расби, «соловей Барнсли», разрешила мне процитировать припев из ее песни, являющейся в свою очередь красивым переложением старинной сказки; я очень благодарен Сири Рандем, знатоку скандинавской народной музыки и фольклора, за ее перевод с норвежского «Маленькой Кьерсти»; Марина Уорнер, председательствующий гений на любой дискуссии о культурном значении народных преданий и сказок, просто великолепна; то же и Терри Уиндлинг, своей масштабной и героической деятельностью в «Журнале искусства мифологии» и Эндикоттской студии сделавшая так много для популярности авторов настоящего и прошлого времени, пишущих на темы мифологии. Я застываю в немом благоговении перед всеми этими мыслителями и писателями. Я рекомендую все, ими написанное, и благодарю их за великодушное позволение цитировать их произведения. Более полный обзор творчества и влияния этих воодушевляющих авторов можно найти на моем веб-сайте: www.grahamjoyce.net
Анджела Картер – еще один автор, чье творчество оказало на меня огромное влияние, цитата из ее «Кровавой комнаты» приведена с разрешения наследников Анджелы Картер при посредничестве агентства Rogers, Coleridge &amp; White Ltd . Работа Бруно Беттельгейма (даже если помнят его теперь преимущественно как своего рода чосеровского лимитура) «О пользе волшебства» явилась революционной в понимании волшебных сказок, и я благодарен издательству Thames &amp; Hudson  за разрешение сослаться на эту книгу. Так же как издательству Carcanet  за строки стихотворения Роберта Грейвса «Хотел бы я быть феи дитя». Отрывок из послесловия У. Х. Одена к «Золотому ключу» приведен с разрешения агентства Curtis Brown Ltd . Разрешение на цитату из «Тысячеликого героя» Джозефа Кэмпбелла дал фонд его имени.
Я не цитировал превосходную работу фольклористки Анны Франклин и блестящие прозрения литературного критика и ученого Гэри К. Вулфа, но тем не менее хотел бы сердечно их поблагодарить. Все остальные разрешения были должным образом запрошены.
И мой литературный агент Луиджи Бономи, и редактор Саймон Спэнтон в издательстве Gollancz  оказали мне неоценимую личную и профессиональную поддержку, и я с огромной радостью принял ее. И наконец, я выражаю любовь и признательность моей жене Сюзанне, моему первому читателю и постоянной consiglierie , а также моим детям, Элле и Джо, которые ставят меня на место.